Царица проклятых

— Но, во имя дьявола, что она собирается делать? — спросил он. — Ладно, допустим, он разбудил ее своими гнусными песнями, но нас-то ей зачем уничтожать? — Она преследует какую-то свою цель, в этом можешь не сомневаться. У нашей царицы всегда имелась какая-нибудь великая цель — без нее она не совершила ни единого поступка. А тебе должно быть известно, что время нас не меняет, — в этом смысле мы похожи на распускающиеся цветы: чем дальше, тем больше становимся самими собой. — Он взглянул на Армана. — Что касается ее цели, я могу лишь предполагать…

— Так поделись своими предположениями со мной.

— Этот концерт состоится, потому что так хочет Лестат. А когда он закончится, она уничтожит еще кое-кого из нашего рода. Но не всех — некоторых оставит в живых: одни будут служить ее цели, другие станут свидетелями.

Хайман вновь взглянул на Армана. Удивительно, насколько его лишенное выражения лицо исполнено мудрости в отличие от опустошенного, утомленного лица Миля. И кто может сказать, который из них понимает больше? — Свидетелями? — с горькой усмешкой переспросил Миль. — Я думаю иначе. Мне кажется, все гораздо проще. Она пощадила тех, кого любит Лестат, только и всего.

Такая мысль не приходила Хайману в голову.

— Да-да, посуди сам, — продолжал Миль на своем резковатом английском. — Разве не жив до сих пор Луи, спутник Лестата? И Габриэль, мать злодея, где-то здесь, поблизости, выжидает подходящего момента, чтобы встретиться с сыночком. И стоящий внизу Арман, которым ты без конца любуешься, — кажется, Лестат не прочь увидеться с ним снова, вот он и жив, как и этот изгой, что стоит с ним рядом, тот, кто издал проклятую книгу и кого остальные разорвали бы на части, если бы только догадались…

— Нет, дело не только в этом. Есть что-то еще, должно быть, — возразил ему Хайман. — Некоторых из нас она убить не может. А тех, кто сейчас направляется к Мариусу, Лестат знает только по именам.

Миль вдруг изменился в лице, оно вспыхнуло совсем по-человечески, а глаза превратились в узкие щелочки. Хайман догадался, что Миль, будь у него возможность, сам, не раздумывая, бросился бы к Мариусу этой же ночью, если бы Маарет пришла сюда, чтобы защитить Джессику. Теперь он старался даже мысленно не произносить имя Маарет. Он боялся Маарет, боялся до глубины души.

— Я понимаю, что ты старательно скрываешь все, что тебе известно, — вновь заговорил Хайман. — Но ведь именно об этом ты должен мне рассказать.

— Не могу, — ответил Миль. Стена поднялась. Непроницаемая. — Мне не дают ответов — только приказания, друг мой. Моя задача состоит в том, чтобы пережить эту ночь и благополучно вывести отсюда мою подопечную.

Хайман хотел было надавить на него, потребовать, но не сделал ни того, ни другого. Он почувствовал слабую, едва заметную перемену в атмосфере, незначительную, но явственную, хотя он не мог с уверенностью сказать, уловил ли он движение или звук.

Она приближалась. Она была уже совсем рядом с залом. Он весь превратился в слух… Да, это она. Все звуки ночи усилились, чтобы сбить его с толку, но он все же сумел уловить тихий, находящийся на пределе слышимости звук, который не в силах была скрыть даже она: звук ее дыхания, биения сердца, могущественной силы, движущейся с огромной, сверхъестественной скоростью и неизбежно вызывающей всеобщее смятение.

Миль и Арман тоже уловили этот звук. Даже юнец рядом с Арманом услышал его, хотя большинству молодых это не удалось. Он привлек внимание даже некоторых особенно восприимчивых смертных.

— Мне пора идти, друг мой, — сказал Хайман. — Помни мой совет. Большего я сейчас сказать не могу.

Она совсем рядом. И конечно, внимательно оглядывается вокруг, изучает обстановку, прислушивается.

Он ощутил первый непреодолимый порыв увидеть ее, проникнуть в разум тех несчастных, кому довелось увидеть ее в ночи.

— Прощай, друг мой, — вновь обратился он к Милю. — Мне не стоит оставаться рядом с тобой.

Миль взглянул на него в смятении. Внизу Арман, прижав к себе Дэниела, начал выбираться из толпы.

Свет в зале внезапно погас, и на долю секунды Хайман решил, что это ее рук дело, что сейчас она начнет вершить свой невероятный суд мести.

Но смертные оказались гораздо более осведомленными: вот-вот начнется концерт! Публика обезумела — вопли, приветственные возгласы, топот ног. В конце концов все звуки слились в один общий рев, от которого дрожали стены и пол.

Смертные зачиркали спичками, достали зажигалки — и повсюду вспыхнули крошечные огоньки. Их причудливо-фантастическое неровное сияние выхватило из темноты тысячи и тысячи движущихся тел. Со всех сторон доносились крики.

_ Я не трус, — неожиданно пошептал Миль, словно не в силах был дольше хранить молчание. Он взял Хаймана за руку, но тут же, как будто его оттолкнула ее твердость, отпустил.

— Я знаю, — ответил Хайман.

— Помоги мне. Помоги Джессике!