Царица проклятых

Он открыл глаза и вновь вернулся к действительности, в свою застывшую, затвердевшую оболочку. Безжалостные ритмы гремевшей музыки, казалось, заполнили каждую клеточку его тела. Они оглушили его, а ослепительные мелькающие огни лишили способности видеть.

Он повернулся спиной к сцене и оперся рукой о стену. Никогда прежде не был он до такой степени переполнен звуком. Он едва не лишился чувств, но голос Лестата возвратил ему ясность сознания.

Прикрывая пальцами глаза, Хайман вновь посмотрел вниз, на белый квадрат сцены. Нет, вы только посмотрите, как поет и танцует этот дьявол — с какой неприкрытой радостью. Хайман невольно почувствовал, что тронут до глубины души.

Мощный тенор Лестата не нуждался в электрических усилителях. Ему подпевали даже скрывающиеся среди своей добычи бессмертные — столь заразительной была его страсть. Она охватила всех, будь то смертные или бессмертные: куда бы Хайман ни посмотрел, повсюду он видел извивающиеся в унисон с теми, кто был на сцене, тела. Голоса звучали все громче, по залу прокатывалась одна волна движения за другой.

Камера взяла крупный план, и на видеоэкране возникло гигантское лицо Лестата. Голубой глаз уставился на Хаймана и подмигнул.

— ЧТО ЖЕ ВЫ МЕНЯ НЕ УБЬЕТЕ? ВЕДЬ ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ!

Смех Лестата заглушил исполненные муки вопли гитар.

— ВЫ НЕ УЗНАЕТЕ ЗЛО В ЛИЦО?

О, какая вера в добро, в героизм. Даже в его глазах Хайман отчетливо видел темную серую тень трагической жажды и потребности в этой вере. Лестат запрокинул голову и снова взревел, взвыл, притопывая в такт себе ногами; он устремил взгляд в перекрытия, словно над головой его простирался небесный свод.

Хайман заставил себя сдвинуться с места — он не в силах был здесь оставаться. Словно задыхаясь от оглушительного звука, он стал неловко пробираться к двери, даже походка его стала нетвердой. Грохот музыки преследовал его и на лестнице, но здесь он, по крайней мере, укрылся от мигающих огней. Прислонившись к стене, он пытался восстановить ясность зрения.

Запах крови. Голод многочисленных вампиров в зале. И пульсирующие звуки музыки, проникающие сквозь дерево и штукатурку.

Не слыша звука своих шагов, Хайман начал спускаться по лестнице, но на одной из опустевших лестничных площадок ноги у него подкосились, и он сел, обхватив колени руками и уткнувшись в них головой.

Эта музыка походила на музыку прежних дней, когда все песни были песнями тела, а песен разума еще не придумали.

Он увидел себя танцующим; увидел, как кружится и подпрыгивает царь — беззаветно любимый им смертный царь; он услышал бой барабанов и пение свирелей; царь передал Хайману сосуд с пивом… Стол буквально ломится от разнообразной жареной дичи, сверкающих фруктов, ломтей хлеба, от которых до сих пор поднимается пар. Царица сидит в золотом кресле — безупречная, спокойная смертная женщина с крошечным конусом ароматизированного воска на тщательно уложенных волосах, медленно тающего на солнце, чтобы надушить ее косы.

Потом кто-то вложил ему в руку гроб — маленький гробик, переходивший от одного пирующего к другому как напоминание: ешь, пей, но не забывай о том, что все мы смертны.

Он крепко сжал его в ладони. Следует ли ему теперь передать гробик царю?

И вдруг царь поцеловал его: «Танцуй, Хайман! Пей! Завтра мы отправимся на север, чтобы уничтожить последних пожирателей плоти» Царь принял гробик, даже не взглянув на него, вручил его царице, и та, не опуская глаз, отдала его кому-то еще.

Последние пожиратели плоти… Какой легкой казалась тогда эта задача, какой добродетельной представлялась их миссия. Пока он не увидел близнецов, стоявших на коленях перед алтарем.

Опять зазвучал голос Лестата — он пел о Детях Тьмы, из суеверия и страха скрывавшихся в подземельях кладбища Невинных мучеников.

Свету навстречу.

Мы вышли,

Братья и сестры.

Убейте нас!

Братья и сестры.

Хайман неуклюже поднялся и, спотыкаясь, пошел дальше вниз, пока не оказался в вестибюле. Музыка здесь гремела не столь громко, и он встал напротив входа в зал, наслаждаясь прохладой и свежим воздухом.

Он прислонился к стене, опустил голову и поглубже засунул руки в карманы. Мало-помалу к нему возвращалось спокойствие. Но вдруг он заметил неподалеку двоих мужчин и почувствовал на себе их пристальные взгляды.

Хайман словно бы увидел себя их глазами и ощутил их настороженность, смешанную с внезапным непреодолимым чувством триумфа. Эти люди знали о существовании таких, как он, они были из тех, кто всю жизнь провел в ожидании подобного момента и в то же время опасался его и в сущности никогда не надеялся, что он наступит.