С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
Добавить в моё избранное
842 мин, 59 сек 3375
— Но вам следует знать, что Мать пересекла великое восточное море. Они с Лестатом находятся ближе…
Джесс ощутила, как всех присутствующих охватила тревога. Маарет оставалась неподвижной, она что-то слышала или же что-то видела — ее глазные яблоки едва заметно двигались.
— Лестат зовет, — сказала Маарет. — Но слишком слабо, не могу разобрать слов, не вижу образов. Однако он цел и невредим — в этом я уверена; и у меня осталось очень мало времени, чтобы закончить свою историю…
Я стоял в лунном свете на вершине холма и старался не смотреть на этот рай. Я старался вызвать в памяти образы тех, кого любил. Вместе ли они все по-прежнему — в том сказочном лесу, полном чудовищных деревьев, где я видел свою мать? Если бы я мог увидеть их лица, услышать их голоса!
«Мариус, не строй из себя сердитого отца! Помоги мне! Помоги всем нам! Я не сдаюсь, но проигрываю. Я теряю и душу, и рассудок. Сердца у меня уже не осталось — оно принадлежит ей!»
Но они были вне пределов досягаемости; нас разделяло слишком много миль; у меня не хватало силы преодолеть такое расстояние.
Вместо этого я смотрел на сочно-зеленые холмы с виднеющимися то тут, то там крошечными фермами — мир с картинки, где в изобилии цветут цветы, где красная пуансеттия вырастает высотой с дерево, а облака, несомые свежими ветрами, постоянно меняют форму. Что подумали европейцы, впервые увидев этот плодородный край, окруженный сверкающим морем? Что это сад Господа Бога?
Подумать только, они принесли с собой столько смертей, что коренное население исчезло за несколько коротких лет, уничтоженное рабством, болезнями и непрекращающимся насилием. Ни одного кровного потомка не осталось у тех мирных созданий, которые дышали этим мягким воздухом, круглый год срывали с деревьев спелые плоды и, возможно, сочли пришельцев богами.
Теперь же там, внизу, на улицах Порт-о-Пренс, царили хаос и смерть, но не от наших рук. Они стали неотъемлемой частью истории этого кровавого места, где четыреста лет процветали жестокость и насилие, в то время как вид окутанных туманом холмов оставался невыносимо прекрасным.
Но в маленьких городках, растянувшихся вдоль извилистой дороги, что ведет к лесистой вершине, мы великолепно справились с нашей работой — оба, поскольку выполнила ее она, а я не воспрепятствовал ей. В этих городках не было ничего, кроме крохотных домиков, выкрашенных в пастельные тона, дикорастущих банановых деревьев и изголодавшихся бедняков. И теперь женщины в них распевали гимны и при свете свечей и горящей церкви хоронили мертвецов.
Мы остались одни. И скрывались в развалинах старого дома, который когда-то нависал над долиной, словно цитадель, а теперь прятался вдалеке от узкой дороги — там, где снова рос лес. Минули века с тех пор, как плантаторы покинули это место; с тех пор, как они танцевали, пели и пили вино в этих комнатах, отгородившись ставнями от плача рабов.
Сквозь кирпичные стены вползала бугенвиллея, флуоресцирующая в лунном свете. Из-под вымощенного плиткой пола проросло огромное дерево и теперь отталкивало узловатыми ветвями обломки балок, которые когда-то поддерживали крышу.
О, если бы остаться здесь навсегда — с ней. И забыть все остальное. Никаких смертей, никаких убийств. Она со вздохом произнесла: — Вот оно — Царствие Небесное.
Внизу, в крошечном поселении, женщины, сжимая в руках дубинки, гонялись за мужчинами. Жрец культа вуду, схваченный на кладбище, выкрикивал древние проклятия.
Чуть раньше я покинул сцену резни и в одиночестве забрался на гору. Я в ярости сбежал, не в состоянии больше при этом присутствовать.
Она последовала за мной и нашла меня в этих развалинах, где я цеплялся за то, что было мне близко и понятно: старые железные ворота, ржавый колокол, кирпичные столбы, увитые ползучими травами, дожившие до наших дней вещи, изготовленные человеческими руками. О, как же она насмехалась надо мной.
— Колокол, созывавший рабов, — сказала она. — Это обитель тех, кто утопил землю в крови. Почему, ты думаешь, меня уязвили и привели сюда призывы простых отверженных душ? Пусть каждый подобный дом падет в руинах.
Мы поссорились. По-настоящему, как ссорятся любовники.
— Ты этого хочешь? — спросила она тогда. — Никогда больше не знать вкуса крови? — Я был честным — опасным, но честным. Я делал это, чтобы выжить.
— О, как мне грустно. Сколько лжи. Сколько лжи! Что мне сделать, чтобы ты понял? Ты действительно так слеп, так эгоистичен?
Я снова заметил вспышку боли в ее лице, внезапный проблеск волнения, сделавший ее совсем похожей на человека. Я протянул к ней руки.
Мы провели несколько часов в объятиях друг друга — а быть может, мне только так показалось?
И вновь воцарились мир и покой. Я отошел от края утеса и обнял ее.
Джесс ощутила, как всех присутствующих охватила тревога. Маарет оставалась неподвижной, она что-то слышала или же что-то видела — ее глазные яблоки едва заметно двигались.
— Лестат зовет, — сказала Маарет. — Но слишком слабо, не могу разобрать слов, не вижу образов. Однако он цел и невредим — в этом я уверена; и у меня осталось очень мало времени, чтобы закончить свою историю…
7
ЛЕСТАТ: ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ
Карибское море. Гаити. Сад Господа Бога.Я стоял в лунном свете на вершине холма и старался не смотреть на этот рай. Я старался вызвать в памяти образы тех, кого любил. Вместе ли они все по-прежнему — в том сказочном лесу, полном чудовищных деревьев, где я видел свою мать? Если бы я мог увидеть их лица, услышать их голоса!
«Мариус, не строй из себя сердитого отца! Помоги мне! Помоги всем нам! Я не сдаюсь, но проигрываю. Я теряю и душу, и рассудок. Сердца у меня уже не осталось — оно принадлежит ей!»
Но они были вне пределов досягаемости; нас разделяло слишком много миль; у меня не хватало силы преодолеть такое расстояние.
Вместо этого я смотрел на сочно-зеленые холмы с виднеющимися то тут, то там крошечными фермами — мир с картинки, где в изобилии цветут цветы, где красная пуансеттия вырастает высотой с дерево, а облака, несомые свежими ветрами, постоянно меняют форму. Что подумали европейцы, впервые увидев этот плодородный край, окруженный сверкающим морем? Что это сад Господа Бога?
Подумать только, они принесли с собой столько смертей, что коренное население исчезло за несколько коротких лет, уничтоженное рабством, болезнями и непрекращающимся насилием. Ни одного кровного потомка не осталось у тех мирных созданий, которые дышали этим мягким воздухом, круглый год срывали с деревьев спелые плоды и, возможно, сочли пришельцев богами.
Теперь же там, внизу, на улицах Порт-о-Пренс, царили хаос и смерть, но не от наших рук. Они стали неотъемлемой частью истории этого кровавого места, где четыреста лет процветали жестокость и насилие, в то время как вид окутанных туманом холмов оставался невыносимо прекрасным.
Но в маленьких городках, растянувшихся вдоль извилистой дороги, что ведет к лесистой вершине, мы великолепно справились с нашей работой — оба, поскольку выполнила ее она, а я не воспрепятствовал ей. В этих городках не было ничего, кроме крохотных домиков, выкрашенных в пастельные тона, дикорастущих банановых деревьев и изголодавшихся бедняков. И теперь женщины в них распевали гимны и при свете свечей и горящей церкви хоронили мертвецов.
Мы остались одни. И скрывались в развалинах старого дома, который когда-то нависал над долиной, словно цитадель, а теперь прятался вдалеке от узкой дороги — там, где снова рос лес. Минули века с тех пор, как плантаторы покинули это место; с тех пор, как они танцевали, пели и пили вино в этих комнатах, отгородившись ставнями от плача рабов.
Сквозь кирпичные стены вползала бугенвиллея, флуоресцирующая в лунном свете. Из-под вымощенного плиткой пола проросло огромное дерево и теперь отталкивало узловатыми ветвями обломки балок, которые когда-то поддерживали крышу.
О, если бы остаться здесь навсегда — с ней. И забыть все остальное. Никаких смертей, никаких убийств. Она со вздохом произнесла: — Вот оно — Царствие Небесное.
Внизу, в крошечном поселении, женщины, сжимая в руках дубинки, гонялись за мужчинами. Жрец культа вуду, схваченный на кладбище, выкрикивал древние проклятия.
Чуть раньше я покинул сцену резни и в одиночестве забрался на гору. Я в ярости сбежал, не в состоянии больше при этом присутствовать.
Она последовала за мной и нашла меня в этих развалинах, где я цеплялся за то, что было мне близко и понятно: старые железные ворота, ржавый колокол, кирпичные столбы, увитые ползучими травами, дожившие до наших дней вещи, изготовленные человеческими руками. О, как же она насмехалась надо мной.
— Колокол, созывавший рабов, — сказала она. — Это обитель тех, кто утопил землю в крови. Почему, ты думаешь, меня уязвили и привели сюда призывы простых отверженных душ? Пусть каждый подобный дом падет в руинах.
Мы поссорились. По-настоящему, как ссорятся любовники.
— Ты этого хочешь? — спросила она тогда. — Никогда больше не знать вкуса крови? — Я был честным — опасным, но честным. Я делал это, чтобы выжить.
— О, как мне грустно. Сколько лжи. Сколько лжи! Что мне сделать, чтобы ты понял? Ты действительно так слеп, так эгоистичен?
Я снова заметил вспышку боли в ее лице, внезапный проблеск волнения, сделавший ее совсем похожей на человека. Я протянул к ней руки.
Мы провели несколько часов в объятиях друг друга — а быть может, мне только так показалось?
И вновь воцарились мир и покой. Я отошел от края утеса и обнял ее.
Страница 186 из 228
