С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
842 мин, 59 сек 3954
«Мариус, не строй из себя сердитого отца! Помоги мне! Помоги всем нам! Я не сдаюсь, но проигрываю. Я теряю и душу, и рассудок. Сердца у меня уже не осталось — оно принадлежит ей!»
Но они были вне пределов досягаемости; нас разделяло слишком много миль; у меня не хватало силы преодолеть такое расстояние.
Вместо этого я смотрел на сочно-зеленые холмы с виднеющимися то тут, то там крошечными фермами — мир с картинки, где в изобилии цветут цветы, где красная пуансеттия вырастает высотой с дерево, а облака, несомые свежими ветрами, постоянно меняют форму. Что подумали европейцы, впервые увидев этот плодородный край, окруженный сверкающим морем? Что это сад Господа Бога?
Подумать только, они принесли с собой столько смертей, что коренное население исчезло за несколько коротких лет, уничтоженное рабством, болезнями и непрекращающимся насилием. Ни одного кровного потомка не осталось у тех мирных созданий, которые дышали этим мягким воздухом, круглый год срывали с деревьев спелые плоды и, возможно, сочли пришельцев богами.
Теперь же там, внизу, на улицах Порт-о-Пренс, царили хаос и смерть, но не от наших рук. Они стали неотъемлемой частью истории этого кровавого места, где четыреста лет процветали жестокость и насилие, в то время как вид окутанных туманом холмов оставался невыносимо прекрасным.
Но в маленьких городках, растянувшихся вдоль извилистой дороги, что ведет к лесистой вершине, мы великолепно справились с нашей работой — оба, поскольку выполнила ее она, а я не воспрепятствовал ей. В этих городках не было ничего, кроме крохотных домиков, выкрашенных в пастельные тона, дикорастущих банановых деревьев и изголодавшихся бедняков. И теперь женщины в них распевали гимны и при свете свечей и горящей церкви хоронили мертвецов.
Мы остались одни. И скрывались в развалинах старого дома, который когда-то нависал над долиной, словно цитадель, а теперь прятался вдалеке от узкой дороги — там, где снова рос лес. Минули века с тех пор, как плантаторы покинули это место; с тех пор, как они танцевали, пели и пили вино в этих комнатах, отгородившись ставнями от плача рабов.
Сквозь кирпичные стены вползала бугенвиллея, флуоресцирующая в лунном свете. Из-под вымощенного плиткой пола проросло огромное дерево и теперь отталкивало узловатыми ветвями обломки балок, которые когда-то поддерживали крышу.
О, если бы остаться здесь навсегда — с ней. И забыть все остальное. Никаких смертей, никаких убийств. Она со вздохом произнесла: — Вот оно — Царствие Небесное.
Внизу, в крошечном поселении, женщины, сжимая в руках дубинки, гонялись за мужчинами. Жрец культа вуду, схваченный на кладбище, выкрикивал древние проклятия.
Чуть раньше я покинул сцену резни и в одиночестве забрался на гору. Я в ярости сбежал, не в состоянии больше при этом присутствовать.
Она последовала за мной и нашла меня в этих развалинах, где я цеплялся за то, что было мне близко и понятно: старые железные ворота, ржавый колокол, кирпичные столбы, увитые ползучими травами, дожившие до наших дней вещи, изготовленные человеческими руками. О, как же она насмехалась надо мной.
— Колокол, созывавший рабов, — сказала она. — Это обитель тех, кто утопил землю в крови. Почему, ты думаешь, меня уязвили и привели сюда призывы простых отверженных душ? Пусть каждый подобный дом падет в руинах.
Мы поссорились. По-настоящему, как ссорятся любовники.
— Ты этого хочешь? — спросила она тогда. — Никогда больше не знать вкуса крови? — Я был честным — опасным, но честным. Я делал это, чтобы выжить.
— О, как мне грустно. Сколько лжи. Сколько лжи! Что мне сделать, чтобы ты понял? Ты действительно так слеп, так эгоистичен?
Я снова заметил вспышку боли в ее лице, внезапный проблеск волнения, сделавший ее совсем похожей на человека. Я протянул к ней руки.
Мы провели несколько часов в объятиях друг друга — а быть может, мне только так показалось?
И вновь воцарились мир и покой. Я отошел от края утеса и обнял ее. Я услышал, как она сказала, глядя на огромные нависшие над нами облака, сквозь которые лился мрачный свет луны: — Вот оно — Царствие Небесное.
Мне не нужно было лежать рядом с ней или сидеть рядом на каменной скамье — все это утратило свое значение. Стоять и обнимать ее обеими руками — вот самое большое и чистое счастье. И я опять пил нектар, ее нектар, хотя и плакал при этом: «Вот тебя растворяют, как жемчуг в вине. Тебя нет, маленький дьявол, ты исчез — весь ушел в нее. Ты стоял и смотрел, как они умирают; стоял и смотрел…»
— Нет жизни без смерти, — прошептала она. — Сейчас я — путь к единственной надежде на жизнь без раздора; возможно, другого пути никогда не будет. — Она поцеловала меня в губы. Мне не давала покоя одна мысль: сделает ли она еще когда-нибудь то, что сделала в храме? Сольемся ли мы воедино, впитывая жаркую кровь друг друга? — Послушай, как поют в деревне, тебе слышно? — Да.
Но они были вне пределов досягаемости; нас разделяло слишком много миль; у меня не хватало силы преодолеть такое расстояние.
Вместо этого я смотрел на сочно-зеленые холмы с виднеющимися то тут, то там крошечными фермами — мир с картинки, где в изобилии цветут цветы, где красная пуансеттия вырастает высотой с дерево, а облака, несомые свежими ветрами, постоянно меняют форму. Что подумали европейцы, впервые увидев этот плодородный край, окруженный сверкающим морем? Что это сад Господа Бога?
Подумать только, они принесли с собой столько смертей, что коренное население исчезло за несколько коротких лет, уничтоженное рабством, болезнями и непрекращающимся насилием. Ни одного кровного потомка не осталось у тех мирных созданий, которые дышали этим мягким воздухом, круглый год срывали с деревьев спелые плоды и, возможно, сочли пришельцев богами.
Теперь же там, внизу, на улицах Порт-о-Пренс, царили хаос и смерть, но не от наших рук. Они стали неотъемлемой частью истории этого кровавого места, где четыреста лет процветали жестокость и насилие, в то время как вид окутанных туманом холмов оставался невыносимо прекрасным.
Но в маленьких городках, растянувшихся вдоль извилистой дороги, что ведет к лесистой вершине, мы великолепно справились с нашей работой — оба, поскольку выполнила ее она, а я не воспрепятствовал ей. В этих городках не было ничего, кроме крохотных домиков, выкрашенных в пастельные тона, дикорастущих банановых деревьев и изголодавшихся бедняков. И теперь женщины в них распевали гимны и при свете свечей и горящей церкви хоронили мертвецов.
Мы остались одни. И скрывались в развалинах старого дома, который когда-то нависал над долиной, словно цитадель, а теперь прятался вдалеке от узкой дороги — там, где снова рос лес. Минули века с тех пор, как плантаторы покинули это место; с тех пор, как они танцевали, пели и пили вино в этих комнатах, отгородившись ставнями от плача рабов.
Сквозь кирпичные стены вползала бугенвиллея, флуоресцирующая в лунном свете. Из-под вымощенного плиткой пола проросло огромное дерево и теперь отталкивало узловатыми ветвями обломки балок, которые когда-то поддерживали крышу.
О, если бы остаться здесь навсегда — с ней. И забыть все остальное. Никаких смертей, никаких убийств. Она со вздохом произнесла: — Вот оно — Царствие Небесное.
Внизу, в крошечном поселении, женщины, сжимая в руках дубинки, гонялись за мужчинами. Жрец культа вуду, схваченный на кладбище, выкрикивал древние проклятия.
Чуть раньше я покинул сцену резни и в одиночестве забрался на гору. Я в ярости сбежал, не в состоянии больше при этом присутствовать.
Она последовала за мной и нашла меня в этих развалинах, где я цеплялся за то, что было мне близко и понятно: старые железные ворота, ржавый колокол, кирпичные столбы, увитые ползучими травами, дожившие до наших дней вещи, изготовленные человеческими руками. О, как же она насмехалась надо мной.
— Колокол, созывавший рабов, — сказала она. — Это обитель тех, кто утопил землю в крови. Почему, ты думаешь, меня уязвили и привели сюда призывы простых отверженных душ? Пусть каждый подобный дом падет в руинах.
Мы поссорились. По-настоящему, как ссорятся любовники.
— Ты этого хочешь? — спросила она тогда. — Никогда больше не знать вкуса крови? — Я был честным — опасным, но честным. Я делал это, чтобы выжить.
— О, как мне грустно. Сколько лжи. Сколько лжи! Что мне сделать, чтобы ты понял? Ты действительно так слеп, так эгоистичен?
Я снова заметил вспышку боли в ее лице, внезапный проблеск волнения, сделавший ее совсем похожей на человека. Я протянул к ней руки.
Мы провели несколько часов в объятиях друг друга — а быть может, мне только так показалось?
И вновь воцарились мир и покой. Я отошел от края утеса и обнял ее. Я услышал, как она сказала, глядя на огромные нависшие над нами облака, сквозь которые лился мрачный свет луны: — Вот оно — Царствие Небесное.
Мне не нужно было лежать рядом с ней или сидеть рядом на каменной скамье — все это утратило свое значение. Стоять и обнимать ее обеими руками — вот самое большое и чистое счастье. И я опять пил нектар, ее нектар, хотя и плакал при этом: «Вот тебя растворяют, как жемчуг в вине. Тебя нет, маленький дьявол, ты исчез — весь ушел в нее. Ты стоял и смотрел, как они умирают; стоял и смотрел…»
— Нет жизни без смерти, — прошептала она. — Сейчас я — путь к единственной надежде на жизнь без раздора; возможно, другого пути никогда не будет. — Она поцеловала меня в губы. Мне не давала покоя одна мысль: сделает ли она еще когда-нибудь то, что сделала в храме? Сольемся ли мы воедино, впитывая жаркую кровь друг друга? — Послушай, как поют в деревне, тебе слышно? — Да.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 187 из 228
