Царица проклятых

Что мне было отвечать? — Ты читаешь в моем сердце, — сказал я. — Ты знаешь, чего я хочу. Чтобы ты отправилась к ним, дала им возможность поговорить с тобой об этом, как дала ее мне. У них найдутся слова, которых у меня нет. Они знают то, чего не знаю я.

— Но, Лестат, их я не люблю. Я не люблю их так, как люблю тебя! Что мне до их слов? Мне просто не хватит терпения!

— Но они нужны тебе. Ты сама говорила. Как ты сможешь начать без них? По-настоящему начать — не с глухих деревень, а в тех городах, где люди окажут сопротивление. Ты называла их своими ангелами.

Она грустно покачала головой.

— Мне никто не нужен, — сказала она, — кроме… Кроме… — Она заколебалась, а потом ее лицо застыло от неподдельного удивления.

Не успев сдержаться, я издал тихий звук, выражающий беспомощную скорбь. Кажется, ее глаза потускнели, снова зазвучали голоса, но не в моих ушах, а в ее, она смотрела на меня, но меня не видела.

— Но я уничтожу вас всех, если придется, — невнятно произнесла она, ища и не находя меня глазами. — Верь моим словам. Ибо на этот раз меня не сломить! Я не отступлюсь. Я увижу, как осуществятся мои мечты.

Я отвел глаза и посмотрел сквозь разрушенные ворота поверх изломленного края утеса, в долину. Готов ли я был отдать все, что угодно, за избавление от этого кошмара? Пожелаю ли я принять смерть от собственной руки? Мои глаза, устремленные на темные поля, наполнились слезами. Трусость — даже думать об этом! Ведь все это сделал я! Теперь мне никуда не скрыться.

Она застыла как статуя и прислушалась к чему-то. Потом медленно моргнула, и плечи ее дрогнули, словно внутри ее камнем лежал тяжелый груз.

— Ну почему ты не можешь в меня поверить? — спросила она.

— Откажись! — ответил я. — Отбрось прочь подобные видения! — Я подошел к ней и взял ее за руки. Она с трудом подняла голову. — Мы находимся там, где времени не существует, а бедные деревни, покоренные нами, остались такими же, какими были на протяжении нескольких тысячелетий. Позволь показать тебе мой мир, Акаша, хоть крошечную его часть! Пойдем со мной, прокрадемся в большие города, но не с целью уничтожения, а просто затем, чтобы посмотреть!

Ее глаза просветлели, утомление проходило. Она обняла меня, и внезапно мне опять захотелось крови. Я больше не мог ни о чем думать, хотя и сопротивлялся своему желанию, хотя и оплакивал слабость собственной воли. Я жаждал крови. Я отчаянно желал ее и ничего не мог с собой поделать. И мне вспоминались мои старые фантазии, давние видения, в которых я будил ее и водил в оперу, в музеи и на симфонические концерты, показывал ей великие столицы и хранилища всего прекрасного и непреходящего, что было создано мужчинами и женщинами за много веков, — артефактов, стоящих выше всякого зла, несправедливостей и недостатков отдельной души.

— Но что мне делать с такими ничтожными пустяками, любовь моя? — прошептала она. — И ты научишь меня жизни твоего мира? Ах, какая суета. Я выше времени, я всегда была выше.

Но она смотрела на меня так, как будто я разбивал ей сердце, и я видел в ней только печаль.

— Ты мне нужен! — шептала она. И впервые в ее глазах стояли слезы.

Я не в силах был и дальше выносить все это. Как обычно бывает, когда боль застает врасплох, я почувствовал озноб. Но она приложила пальцы к моим губам, призывая к молчанию.

— Хорошо, любовь моя, — сказала она. — Если пожелаешь, мы отправимся к твоим братьям и сестрам. К Мариусу. Но прежде позволь мне еще раз прижать тебя к сердцу. Видишь ли, я могу быть только такой, какая я есть, той, кого ты пробудил своими песнями, — вот я какая!

Я хотел спорить, хотел все отрицать, хотел снова вступить с ней в спор, который непременно оттолкнет нас друг от друга и причинит ей боль. Но глядя в ее глаза, я не находил нужных слов. И вдруг я понял, что произошло.

Я нашел способ остановить ее, я подобрал ключ, все это время он лежал прямо передо мной. Не ее любовь ко мне, но потребность во мне, потребность иметь хоть одного союзника в огромном мире, хоть одну родственную душу, сделанную их того же теста, что и она сама. Она считала, что может сделать меня таким, как она, но теперь поняла, что ошиблась.

— Да нет же, ты ошибаешься, — сказала она, и в ее глазах сверкнули слезы. — Ты просто молод и напуган. — Она улыбнулась. — Ты принадлежишь мне. И если придется, мой принц, я тебя уничтожу.

Я не произнес ни слова. Не мог. Я понял, что увидел, несмотря на то, что она не могла с этим смириться. За все эти века молчания она никогда не была одинока, никогда не страдала от полной изоляции. Все не так просто, дело не только в сидящем рядом Энкиле или в Мариусе, приносящем дары, все было глубже, бесконечно более важно, никогда она не вела войн разума с теми, кто ее окружал, в полном одиночестве!

По ее щекам катились слезы. Две ярко-алые полосы. Ее губы расслабились, брови мрачно сошлись на переносице, но просветленное выражение ни на миг не покинуло ее лица.