Чарльз Мэнсон: подлинная история жизни, рассказанная им самим

Макнил — это один из многочисленных островков в гавани Пугет-Саунд, штат Вашингтон. До тюрьмы можно добраться лишь по воде, и принадлежащие тюрьме лодки стоят не на острове, а в материковой гавани. До острова плыть всего лишь двадцать минут, но, черт возьми, это маленькое расстояние пугает еще больше, потому что обратный путь может растянуться на многие годы, а кое-кто, получив срок от федералов, вообще не возвращается на «большую землю». Когда заключенных везут на остров, чаще всего они чувствуют себя потерянными, никому не нужными и сломленными. Мне тоже довелось пережить нечто подобное, но только в двенадцать лет — тысячу лет назад. А теперь мне казалось, будто я возвращаюсь чуть ли не к себе домой. Хотя я никогда не бывал на Макниле, я знал наверняка, что встречу там своих знакомых. С моим теперешним опытом мне больше не придется стоять с краю, прислушиваясь к байкам о чужих победах, девочках и прожигании жизни. Теперь я сам мог ввернуть что-нибудь в этом духе и, приврав немного, как обычно делается в тюрьме, завоевать репутацию крутого парня. Быть может, после моих историй какой-нибудь пацан начнет мечтать в своей камере о «жизни» сутенера. В общем, я чувствовал себя очень даже неплохо. После года ограничений, которыми меня кормили в окружной тюрьме, я уже сам почти хотел поскорее оказаться на Макниле.

Мы плыли к тюрьме. Против обыкновения, я пристально вглядывался в береговую линию и окрестности на случай, если мне представится возможность сбежать с острова. Вода напомнила мне неудачный побег из исправительной школы в Индиане. Я лишь улыбнулся, представив, как пытался тогда ускользнуть от стоявших на берегу людей, готовых задать мне очередную порку. Я вообразил, будто плыву и сейчас, убегая с острова. Куда там! Слишком глубоко, слишком холодно и слишком далеко. Мне понадобилось бы что-нибудь, на чем я мог плыть. Пустые мысли.

Я не знаю точных размеров острова, потому что все время, пока был там, провел в тюремных стенах. Я сказал «в стенах», но тюрьму Макнил окружают не стены, которые вы могли себе вообразить, представив обычную тюрьму. Местные здания из бетона и стали построены так, чтобы препятствовать побегу, равно как и служить пристанищем для заключенных. Расположение тюрьмы таково, что можно просидеть здесь всю жизнь, но так и не почувствовать солнечного тепла или дождя на коже. Жилые помещения, рабочие места, классы, кухня, столовая, спортзал, больница, зрительный зал и административные кабинеты соединялись коридорами, ротондами и тоннелями. Находясь все время под бдительной охраной, заключенный мог увидеть солнце или дождь лишь сквозь зарешеченное окно. О побеге можно было только мечтать, его невозможно было осуществить.

В тюремную жизнь я вписался легко, словно она для меня никогда не прекращалась. Я был знаком со многими заключенными. Мы говорили на одном языке. Никто не смотрел на меня свысока. Я был одним из них, ровней. Если в тюрьме вас называют ублюдком, то ваша незамужняя мать тут ни при чем, это фигура речи такая. Мы все были слеплены из одного теста и обижались на одно и то же: полицию, тюремщиков и общество в целом.

На воле у меня не осталось никого, кто мог бы присылать мне денег на продукты. Но я умел выкручиваться и обеспечивал себя всем необходимым, жульничая даже в тюрьме. Работая на кухне, я воровал кофе и другие продукты, пользовавшиеся спросом у ребят с деньгами. Оказываясь в прачечной, я гладил и крахмалил одежду тем, кто мог расплатиться за эту услугу несколькими пачками сигарет. Любая работа, куда меня ставили, имела свою рыночную стоимость, из которой я и извлекал выгоду. Кроме того, я играл в карты и другие азартные игры. Проявляя нетерпение в большинстве случаев, я давно научился быть терпеливым, играя в карты на деньги. Во время прежних своих ходок я наловчился сдавать пары и обращаться с краплеными картами, так что выигрывал намного больше, чем проигрывал.

Первый год или около того пролетел незаметно. За пределами тюрьмы не было никого, кто напрягался бы из-за меня. Всем было наплевать на меня, и я отвечал взаимностью. Я вспоминал о вольной жизни, лишь треплясь с другими заключенными, и, вместо того чтобы горевать, я загорался и начинал приукрашивать или врать больше предыдущего рассказчика. Что касается работы, то я добивался самых необременительных заданий, где можно было бы раздобыть чего-нибудь полезного. Меня не заботили тюремные программы для индивидуального развития заключенных. Все, что имело для меня значение, сводилось к уважению со стороны корешей, с которыми я сидел. Я являл собой образец полностью приспособившегося к тюремным условиям заключенного. Черт с ними со всеми, они не могут остановить ход времени — в один прекрасный день я все равно выйду отсюда. Вот так я рассуждал, и тогда для меня все шло своим чередом.