Чарльз Мэнсон: подлинная история жизни, рассказанная им самим

Я не проповедовал свои убеждения на каждом углу, делясь ими лишь с теми, кто хотел ехать в моем микроавтобусе. К разным людям — разный подход. Многие задерживались у меня в машине на день, на неделю или дольше, а потом шли своей дорогой. Если таково было их желание, я даже не думал мешать им в поисках чего-то другого.

Впрочем, когда человек оказывается в центре внимания, когда окружающие начинают от него зависеть, когда он выступает в роли советчика, завоевывает авторитет и вообще всем верховодит, порой это может пагубно на него влиять. Среди состоятельных людей подобное встречается сплошь и рядом. Такие случаи не редкость и для благотворительных организаций, для церкви, для тех, кто стоит у власти или наделен физической силой, для тех, кто прикоснулся к власти совсем чуть-чуть. Вкусив власти, люди часто меняются, и какой-нибудь скромняга и праведник становится тираном: власть настолько захватывает его, что хорошее в нем оборачивается плохим. К несчастью, такая перемена происходит бессознательно. Ты меняешься незаметно для себя и не успеешь осознать, как вся твоя сила и власть раздует твое эго до таких размеров, что ты возомнишь о себе бог весть что и начнешь думать, будто твое дерьмо не воняет. Всю свою жизнь я ненавидел благочестивых ублюдков, которые, добившись какого-нибудь положения, наслаждаются властью над другими людьми. Теперь уже ничего не изменишь. Нетрудно догадаться, что я стал всем тем, что было мне так отвратительно.

Но если вернуться к тому времени, когда прошло четыре-пять месяцев после моего освобождения, тогда я жил в мире исполненных надежд. У меня было такое чувство, что больше никто не в силах снова упрятать меня в тюрьму. Понятно, что травка и таблетки формально были незаконны, но они были настолько в ходу, что казались почти легальным делом, если только ты не занимался их продажей. Если не считать нескольких малолеток, которые до меня уже отдавались всем, кто им понравился, я ощущал себя добрым самаритянином, помогая подросткам, выброшенным на улицу. Не раз и не два, если они оказывались совсем беспомощными и решали вернуться домой, я отвозил их к родителям.

Я много общался с несколькими своими старыми тюремными приятелями. Кое-кто из них по-прежнему держался за пушку, занимался грабежом и всем прочим, на чем можно было наварить денег. То, чем они занимались по жизни, было их личное дело. Я уже этим наелся и не хотел это обсуждать. Но, встречаясь с ними, я давал ясно понять, что воровать и причинять людям боль, отбирая у них деньги, — это не мое. Если им нравился я или ехавшие со мной девушки, то они должны были понять, что в нашей машине нет места пистолетам и прочей дребедени, которая идет в комплекте. Кстати сказать, однажды один из моих тюремных дружков оставил мне целый арсенал — два пистолета и карабин. Так я утопил их в заливе. Парень не очень переживал по этому поводу, но был слегка рассержен моим поступком. Зачем это я утопил пушки, когда их можно было загнать за пару-тройку сотен? «Слушай, Дэн-ни, если бы я продал те пушки, их бы использовали для того, для чего ты сам задумал», — был мой ответ.

Не уверен, что перемены наступили сразу после своего появления в Хэйте. Но проходили месяцы, и, все глубже погружаясь в жизнь района, я стал замечать, как здесь становится мерзко и противно. Как-то вечером я возвращался от друга по Лайон-стрит. Припарковался я на другой улице, за пару кварталов от дома приятеля. Было довольно холодно, я шел быстрым шагом и, заворачивая на улицу, где оставил машину, чуть не столкнулся с тремя парнями, избивавшими кого-то. Я как раз затормозил, когда один из них пырнул жертву ножом в живот. Тот упал на тротуар и больше не издал ни звука. Я попятился, а парни стали наступать на меня. «Эй, ребята, я ничего не видел. Вам нет нужды избавляться от меня», — поспешно сказал я. Они посмотрели на меня, переглянулись, после чего один из них сказал: «Ладно, вали отсюда, молокосос. И запомни — ты ничего не видел». Я развернулся и пошел. С учетом ситуации я был не против обойти квартал с другой стороны, чтобы добраться до машины.

В другой раз мы с Лин и Мэри шли по улице. В ярдах пяти от нас шел полицейский. Вдруг прямо у нас на глазах началась большая заварушка. С криками «сволочь» и«ты, грязный ублюдок» шестеро парней устроили разборку, закончившуюся выстрелом. Один из них упал, а остальные рассосались. Я обернулся, чтобы как раз увидеть спину полицейского, сворачивавшего за угол. Черт, если все стало настолько плохо, что даже копы не хотят делать свою работу, то Хэйт-Эшбери больше не место для меня и моих девочек. Мы стали проводить все меньше и меньше времени в этой части Фриско.