Час волка

Но она не пытается пусть ее в ход.

Никогда.

После они лежат: на сей раз она — ничком, он — на ней сверху, целуя её в затылок и зарываясь разгорячённым лицом в её волосы. Его обветренные, шершавые губы касаются её шеи, и от этого прикосновения её кожа идёт мурашками, хотя только что ей казалось, что ни сил, ни желания на сегодня уже не осталось.

— Они никогда тебя не поймут, красавица, — шепчет он.

— А ты? — повторяет она.

— А мне наплевать, — он опрокидывается на спину, переворачиваясь вместе с ней так, что теперь она оказывается лежащей на нём навзничь.

— На меня? — она разворачивается к нему лицом — он обхватывает её руками и крепко прижимает к себе.

— На то, какая ты. Добрая, злая… ты — моя. Мне хватает.

Она вдруг вздыхает коротко и тоже обнимает его, сдвигается немного и ложится, положив голову на его грудь и слушая, как быстро колотится его сердце.

— Знаешь, что странно? — спрашивает она после долгой паузы, во время которой он держит её в объятья и тихо гладит спутавшиеся и влажные сейчас волосы.

— М-м?

— Странно знать, что ты — единственный человек, к которому я смогу прийти, если сойду с ума и сделаю что-нибудь совершенно чудовищное.

— А то, — усмехается он. — Приходи, если что. Мне без разницы.

— Я надеюсь всё-таки обойтись, — смеётся она — а он просто пожимает плечами.

И это правда — ему действительно всё равно, что она делает и какая она.

И она не знает, почему так раздражающее её в других подобное равнодушие в данном случае до такой степени ей даже не то что приятно — необходимо.

— Ты моя.

Это — самое частое, что она от него слышит.

И это правда, как ни странно. Она — его. Она не сказала бы то же в обратную сторону — она не ощущает его своим. Почему-то эта несправедливость не то что не обижает её — напротив, кажется единственно правильной. Она любит лежать на нём — или ощущать на себе его тело, любит, когда он скользит губами по её коже, именно просто скользит, не целуя — тогда она чувствует, какие они у него неровные. Любит лежать у него на плече, держа его руку в своих и разглядывая худые кисти с не слишком длинными ровными пальцами и розовыми ногтями, крепкими, словно у зверя, и ухоженными, как у девушки или аристократа. Иногда он красит их в чёрный или золотой цвет — она смеётся над ним весь вечер, когда в первый раз это видит, но его это ничуть не смущает, и со временем она признаёт, что это ему даже не идёт, а подходит. Она любит лежать и просто на нём, касаясь животом его паха или ягодиц и рассматривая многочисленные шрамы, покрывающие его тело — иногда он рассказывает о каком-то из них, хотя происхождения большинства и не помнит: она знает, к примеру, что пара некрасивых, изогнутых и широких остались у него от хлыста Беллатрикс, которым та когда-то прошлась по всем ним в Малфой-мэноре, увидев меч Гриффиндора. Он рассказывает, что хотя на оборотнях всё заживает даже лучше, чем на пресловутых собаках, шрамы с них никогда не сходят, причём что полученные в человеческом виде, что в зверином, и поэтому чем старше оборотень — тем больше у него подобных отметок, и ему ещё повезло, что его лицо почти чисто. Это правда — у него почти нет шрамов на голове, только на раковине правого уха, на краю скулы и на верхней губе. Этот последний — маленький и почти незаметный, он больше ощущается при поцелуях, чем виден, и когда она спрашивает про него, он морщится и говорит неохотно, что когда-то был очень глуп и позволил одной девице вот так неудачно поиграть с ним. Это первый раз, когда он упоминает о другой женщине, и ему это явно неловко — она отступается, а он, видимо, в благодарность зацеловывает её тогда до полуобморока.