Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
52 мин, 34 сек 1144
А он очень любит смотреть на её тело, трогать его и нюхать, он обожает все её запахи: её духов — он вообще любит женские духи и то, как изумительно индивидуально они раскрываются на каждом конкретном теле — её волос, пота, тела… и, конечно, тот, основной, главный женский запах. Он учит, что духи уместны не только за мочками ушей и на запястьях, ими следует украшать всё тело — и непременно наносить их на волосы, и не только на голове. Он вообще на удивление много знает о запахах и духах — и однажды приносит ей роскошный флакон матового стекла в виде слегка изогнутого прямоугольника с золотой крышкой и краткой надписью «Opus V Amouage». Этот запах сводит её с ума — нравится и подходит ей до мурашек, до дрожи, тёплый, горький, манящий… Когда она узнает, что это и сколько он стоит — она спросит его, откуда он взял такое, а он посмеётся и скажет, что это не её дело, но узнай она об источнике денег, она бы его не осудила. И она, как ни странно, верит и успокаивается, и с тех пор больше никогда не использует никакие другие духи — потому что ни одни не похожи на неё до такой степени. Он любит перебирать её волосы, любит зарываться в них лицом, любит даже кусать их — и обожает держать в руках, поэтому, наверное, так часто тянет её за них, никогда, впрочем, не делая по-настоящему больно. Он вообще, как ни странно, по-настоящему не причиняет ей боли — разве что случайно, хотя всё время водит её по грани.
И не только по этой… Он просто живёт так — на грани между человеком и зверем, болью и наслаждением, изысканностью и пошлостью, и когда она начинает расспрашивать его — с удовольствием ей рассказывает. О том, что происходит, что называется, на задворках: как живут те, кого обычные люди и опасаются, и очень стараются не замечать, потому что есть вещи, думать о которых и страшно, и неприятно. Рассказывает о том, куда деваются девочки из борделя, когда уходит их привлекательность. О том, как живут те, кого волшебники поставили вне закона — как это, быть тем, кого можно, фактически, убить безнаказанно, и чьё слово никогда не перевесит слова даже ребёнка или явного твоего врага. О том, как это — не иметь реальной возможности получить официально работу, и о том, что когда выбираешь между презрением и страхом в устремлённом на тебя взгляде, куда приятнее выбирать второй. О том мире, с которым редко или вообще никогда не пересекаются пути большинства что людей, что волшебников — и о том, насколько размыта грань между ними в той серой зоне, где живут такие как он.
И о том, что лично он не хотел бы уже никакой другой жизни.
Он бывает удивительно нежен — но даже нежность его ничуть не похожа на ту, которую привычно дарит ей муж: в ней совершенно нет мягкости, только обернувшаяся другой стороной сила и немного непонятной ей нечеловечьей, звериной тоски — она видит её в его серо-зелёных глазах в такие минуты, чувствует в нервной дрожи гладящих её рук, в трепете целующих губ… Она не знает её причины и не знает, как её вызвать — а она хотела бы уметь это, потому что когда такое случается, он доводит её до слёз, после которых ей несколько дней легко и светло как в детстве.
Он бывает и груб — и тогда на её теле остаются синяки и царапины, которые она после залечивает — и эта грубость всегда бывает на диво уместна, совпадая с её внутренним желанием и состоянием. Вот её она вызывать умеет — его легко разозлить, он горяч, и она быстро запоминает те несколько фраз, от которых его глаза вспыхивают нехорошим огнём, а пальцы впиваются в её запястья. У него длинные руки, а силы хватает, чтобы одной своей удерживать её обе — но когда однажды она сама хватает его вот так и так же, как часто делает он, заводит его руки ему, лежащему на спине, за голову и прижимает запястья к полу, его глаза вдруг темнеют, и он вырывается с такой силой и яростью, что по-настоящему пугает её — и говорит глухо и зло:
— Не смей. Никогда не смей делать так.
Она не спрашивает ничего, и больше никогда даже и не пытается делать что-то подобное — а он в тот вечер с ней почти что жесток, настолько, что она даже плачет, но едва он видит её слёзы — он останавливается, прижимает её к себе и шепчет:
— Никогда не забывай, что я зверь.
А потом баюкает, держит её на руках и сам залечивает все её ссадины, а потом становится настолько осторожен и нежен, что она снова плачет, уже от этого.
Но такое бывает редко — обычно всё куда веселее и проще, и их вечера — это смесь страсти, жёсткости, и ехидных и злых его шуток.
И не только по этой… Он просто живёт так — на грани между человеком и зверем, болью и наслаждением, изысканностью и пошлостью, и когда она начинает расспрашивать его — с удовольствием ей рассказывает. О том, что происходит, что называется, на задворках: как живут те, кого обычные люди и опасаются, и очень стараются не замечать, потому что есть вещи, думать о которых и страшно, и неприятно. Рассказывает о том, куда деваются девочки из борделя, когда уходит их привлекательность. О том, как живут те, кого волшебники поставили вне закона — как это, быть тем, кого можно, фактически, убить безнаказанно, и чьё слово никогда не перевесит слова даже ребёнка или явного твоего врага. О том, как это — не иметь реальной возможности получить официально работу, и о том, что когда выбираешь между презрением и страхом в устремлённом на тебя взгляде, куда приятнее выбирать второй. О том мире, с которым редко или вообще никогда не пересекаются пути большинства что людей, что волшебников — и о том, насколько размыта грань между ними в той серой зоне, где живут такие как он.
И о том, что лично он не хотел бы уже никакой другой жизни.
Он бывает удивительно нежен — но даже нежность его ничуть не похожа на ту, которую привычно дарит ей муж: в ней совершенно нет мягкости, только обернувшаяся другой стороной сила и немного непонятной ей нечеловечьей, звериной тоски — она видит её в его серо-зелёных глазах в такие минуты, чувствует в нервной дрожи гладящих её рук, в трепете целующих губ… Она не знает её причины и не знает, как её вызвать — а она хотела бы уметь это, потому что когда такое случается, он доводит её до слёз, после которых ей несколько дней легко и светло как в детстве.
Он бывает и груб — и тогда на её теле остаются синяки и царапины, которые она после залечивает — и эта грубость всегда бывает на диво уместна, совпадая с её внутренним желанием и состоянием. Вот её она вызывать умеет — его легко разозлить, он горяч, и она быстро запоминает те несколько фраз, от которых его глаза вспыхивают нехорошим огнём, а пальцы впиваются в её запястья. У него длинные руки, а силы хватает, чтобы одной своей удерживать её обе — но когда однажды она сама хватает его вот так и так же, как часто делает он, заводит его руки ему, лежащему на спине, за голову и прижимает запястья к полу, его глаза вдруг темнеют, и он вырывается с такой силой и яростью, что по-настоящему пугает её — и говорит глухо и зло:
— Не смей. Никогда не смей делать так.
Она не спрашивает ничего, и больше никогда даже и не пытается делать что-то подобное — а он в тот вечер с ней почти что жесток, настолько, что она даже плачет, но едва он видит её слёзы — он останавливается, прижимает её к себе и шепчет:
— Никогда не забывай, что я зверь.
А потом баюкает, держит её на руках и сам залечивает все её ссадины, а потом становится настолько осторожен и нежен, что она снова плачет, уже от этого.
Но такое бывает редко — обычно всё куда веселее и проще, и их вечера — это смесь страсти, жёсткости, и ехидных и злых его шуток.
Четыре
На том заседании Визенгамота она присутствует как представитель юридического отдела департамента правопорядка — потому что о ней идёт слава «защитницы всех униженных и поражённых в правах», оборотней в том числе. И когда она, почти опоздав к началу, открывает папку с рассматриваемым в этот день делом о напавшем и покалечившем… сиречь обратившем сразу нескольких волшебников оборотне, и видит на первой странице колдографию обвиняемого, ей становится пусто, холодно и попросту дурно. Но ещё хуже ей становится, когда она видит дату.
Страница 8 из 14
