Фандом: Гарри Поттер. Иногда нам в жизни нужно больше того, что может в ней быть. И кто сказал, что нельзя иметь всё и сразу? Кто сказал — тому и нельзя. А Гермиона такого никогда не говорила и даже не думала. Ну а для Скабиора эта мысль вообще слишком сложна.
52 мин, 34 сек 1145
Она точно знает, что его там в этот день никак не могло быть.
Потому что она — его единственное и нерушимое алиби на ту ночь.
Она сидит в первом ряду, ничего вокруг не видя и не слыша, и смотрит пустыми глазами прямо перед собой. Впервые в жизни она не знает, что делать, впервые в жизни не видит выхода. Потому что на одной чаше весов — разбитая жизнь её мужа и её детей, а на другой — вечный Азкабан для её любовника. О её собственной речи уже в любом случае не идёт.
Она помнит сейчас каждую секунду той летней и душной ночи. Они купались в море — аппарировав на побережье, пустое и необитаемое, где на мили нет ни одного человека, незадолго до трансформации: она вновь захотела её увидеть, и он вновь согласился. Тогда выяснилось, что волки… оборотни отлично плавают. Они лежали на холодном песке, подставляя тела серебряному лунному свету, и были вместе — волк и женщина… Она помнит его горячий язык на — и если бы только на — своём теле, помнит скользящий по её коже мех, помнит зубы зверя на собственном горле… Ни в одну из этих ночей он ни разу не поранил её — ничем, хотя и зубы, и когти у него очень острые. А ведь любая царапина может оказаться фатальной — довольно маленькой капли попавшей в неё слюны и… Но нет — её кожа всегда остаётся целой, хотя они даже борются иногда. Она помнит ощущение его зубов на своих запястьях и на лодыжках… она помнит ту ночь целиком — и не знает, что ей теперь делать.
Чью жизнь теперь разрушать — помимо своей.
Она представляет, что будет с Роном, когда он узнает. И знает, что никогда, ни за что он не поймёт, что это вовсе не предательство с её стороны, что этого человека вообще нельзя считать просто её любовником — тут дело в другом… а в чём — она сама не может сказать. Но что бы там ни было — мужу не пережить этой новости. Возможно, и не буквально — может быть… даже наверное он не умрёт. Но…
И что будет с её детьми? Подобные новости разносятся как пожар во время сухого лета — как им будет жить и учиться в школе, слыша вокруг, что их мать… да с кем — с оборотнем! Даже не с человеком — с тварью!
Но отправить его — в Азкабан… Навсегда, без малейшей возможности выйти… Запереть там безо всякой вины — она тоже не может.
Если бы можно было просто сейчас умереть — она бы умерла, не раздумывая. Или сесть самой. Или ещё — что угодно, но так, чтоб это коснулось только её. Но нет… нет, ей придётся собственными руками выбрать жертву.
За всеми этими муками она пропускает момент, когда все собираются, и приходит в себя только со звуком гонга — и видит почти прямо перед собою его. Он — в кресле, прикован цепями, и отчаянно ищет её взгляд. И едва, наконец, она на него смотрит, он несколько раз резко качает головой — из стороны в сторону. «Нет». И хмурится, и глядит жёстко и требовательно. «Нет. Не смей».
Она отворачивается, пытается отвести взгляд — но не может, она не в силах сейчас оставить его одного. В его глазах вспыхивает почти мольба, он снова мотает головой и шепчет беззвучно, но чётко: «Нет!» Председатель раздражённо стучит молотком, призывая его к порядку…
Она кусает губы до крови и впивается ногтями в ладони. Нет тут выхода… оказывается, всё-таки существуют задачи, не имеющие решения.
Меж тем, начинают допрос. Дело совсем простое, и Визенгамот собран малым составом: есть свидетельства пострадавших, которые, разумеется, не могут опознать нападавшего в человечьем обличье, но ведь того поймали практически в том же месте в следующее полнолуние, кто же ещё это может быть, если не он?
… Как тебя вообще занесло в ту деревню? Это же так далеко… это же материк. Ты говорил, что всегда избегаешь кусать людей — что заставило тебя уйти с твоего безопасного острова? Что ты вообще делал там? Рядом с людьми?
И — самый страшный вопрос: пил ли ты аконитовое в этот раз? Потому что любой из возможных ответов можно трактовать самым чудовищным образом. Неужели я всё-таки совершенно тебя не знаю?
На вопрос о зелье, кстати, он отвечает: да, пил. Брал не в Мунго, покупал сам — но можно найти аптекаря, с которым он имел дело. Увы, теперь становится ещё хуже: раз пил зелье — значит, понимал, что делает, действовал совершенно сознательно. А это ещё хуже, чем если бы нет. Раньше за подобное полагался поцелуй дементора, теперь просто пожизненное на нижних уровнях Азкабана без права пересмотра дела или помилования.
— Меня не было там в прошлом месяце, — говорит он суду. Но когда его спрашивают, может ли кто-нибудь подтвердить это, отвечает насмешливо: нет, был дома, лежал на полянке, выл тихонечко на луну и даже пробегавшего мимо зайца не тронул. Увы, нет, был он в ту ночь один, и подтвердить его алиби некому. И ещё раз увы — нет, на веритасерум он не согласен, ибо кто вас знает, господа судьи, о чём ещё вы начнёте меня расспрашивать. И — какая досада! — снова нет, он против легилимента, причём по той же самой причине. Ну что ж поделать, Азкабан — значит, Азкабан. Увы, на сей раз ему, видно, не повезло.
— Ну что же, — говорит, наконец, председатель. — Суду всё ясно. Я предлагаю голосовать. Кто за то…
Потому что она — его единственное и нерушимое алиби на ту ночь.
Она сидит в первом ряду, ничего вокруг не видя и не слыша, и смотрит пустыми глазами прямо перед собой. Впервые в жизни она не знает, что делать, впервые в жизни не видит выхода. Потому что на одной чаше весов — разбитая жизнь её мужа и её детей, а на другой — вечный Азкабан для её любовника. О её собственной речи уже в любом случае не идёт.
Она помнит сейчас каждую секунду той летней и душной ночи. Они купались в море — аппарировав на побережье, пустое и необитаемое, где на мили нет ни одного человека, незадолго до трансформации: она вновь захотела её увидеть, и он вновь согласился. Тогда выяснилось, что волки… оборотни отлично плавают. Они лежали на холодном песке, подставляя тела серебряному лунному свету, и были вместе — волк и женщина… Она помнит его горячий язык на — и если бы только на — своём теле, помнит скользящий по её коже мех, помнит зубы зверя на собственном горле… Ни в одну из этих ночей он ни разу не поранил её — ничем, хотя и зубы, и когти у него очень острые. А ведь любая царапина может оказаться фатальной — довольно маленькой капли попавшей в неё слюны и… Но нет — её кожа всегда остаётся целой, хотя они даже борются иногда. Она помнит ощущение его зубов на своих запястьях и на лодыжках… она помнит ту ночь целиком — и не знает, что ей теперь делать.
Чью жизнь теперь разрушать — помимо своей.
Она представляет, что будет с Роном, когда он узнает. И знает, что никогда, ни за что он не поймёт, что это вовсе не предательство с её стороны, что этого человека вообще нельзя считать просто её любовником — тут дело в другом… а в чём — она сама не может сказать. Но что бы там ни было — мужу не пережить этой новости. Возможно, и не буквально — может быть… даже наверное он не умрёт. Но…
И что будет с её детьми? Подобные новости разносятся как пожар во время сухого лета — как им будет жить и учиться в школе, слыша вокруг, что их мать… да с кем — с оборотнем! Даже не с человеком — с тварью!
Но отправить его — в Азкабан… Навсегда, без малейшей возможности выйти… Запереть там безо всякой вины — она тоже не может.
Если бы можно было просто сейчас умереть — она бы умерла, не раздумывая. Или сесть самой. Или ещё — что угодно, но так, чтоб это коснулось только её. Но нет… нет, ей придётся собственными руками выбрать жертву.
За всеми этими муками она пропускает момент, когда все собираются, и приходит в себя только со звуком гонга — и видит почти прямо перед собою его. Он — в кресле, прикован цепями, и отчаянно ищет её взгляд. И едва, наконец, она на него смотрит, он несколько раз резко качает головой — из стороны в сторону. «Нет». И хмурится, и глядит жёстко и требовательно. «Нет. Не смей».
Она отворачивается, пытается отвести взгляд — но не может, она не в силах сейчас оставить его одного. В его глазах вспыхивает почти мольба, он снова мотает головой и шепчет беззвучно, но чётко: «Нет!» Председатель раздражённо стучит молотком, призывая его к порядку…
Она кусает губы до крови и впивается ногтями в ладони. Нет тут выхода… оказывается, всё-таки существуют задачи, не имеющие решения.
Меж тем, начинают допрос. Дело совсем простое, и Визенгамот собран малым составом: есть свидетельства пострадавших, которые, разумеется, не могут опознать нападавшего в человечьем обличье, но ведь того поймали практически в том же месте в следующее полнолуние, кто же ещё это может быть, если не он?
… Как тебя вообще занесло в ту деревню? Это же так далеко… это же материк. Ты говорил, что всегда избегаешь кусать людей — что заставило тебя уйти с твоего безопасного острова? Что ты вообще делал там? Рядом с людьми?
И — самый страшный вопрос: пил ли ты аконитовое в этот раз? Потому что любой из возможных ответов можно трактовать самым чудовищным образом. Неужели я всё-таки совершенно тебя не знаю?
На вопрос о зелье, кстати, он отвечает: да, пил. Брал не в Мунго, покупал сам — но можно найти аптекаря, с которым он имел дело. Увы, теперь становится ещё хуже: раз пил зелье — значит, понимал, что делает, действовал совершенно сознательно. А это ещё хуже, чем если бы нет. Раньше за подобное полагался поцелуй дементора, теперь просто пожизненное на нижних уровнях Азкабана без права пересмотра дела или помилования.
— Меня не было там в прошлом месяце, — говорит он суду. Но когда его спрашивают, может ли кто-нибудь подтвердить это, отвечает насмешливо: нет, был дома, лежал на полянке, выл тихонечко на луну и даже пробегавшего мимо зайца не тронул. Увы, нет, был он в ту ночь один, и подтвердить его алиби некому. И ещё раз увы — нет, на веритасерум он не согласен, ибо кто вас знает, господа судьи, о чём ещё вы начнёте меня расспрашивать. И — какая досада! — снова нет, он против легилимента, причём по той же самой причине. Ну что ж поделать, Азкабан — значит, Азкабан. Увы, на сей раз ему, видно, не повезло.
— Ну что же, — говорит, наконец, председатель. — Суду всё ясно. Я предлагаю голосовать. Кто за то…
Страница 9 из 14
