Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
36 мин, 29 сек 11828
Едва закончилась заутренняя, как я покинул деревню. И только я вышел на большак, как впереди меня — в тех же десяти шагах — соткалась в воздухе, а затем и явственно обозначилась миниатюрная и тонкая женская фигурка в рубахе, темной шерстяной юбке и грубых крестьянских башмаках. На голове у нее белел чепчик, каких уже давно не носят, и ее легко можно было бы принять за румынку, если бы не нарядная шаль, туго обтягивавшая ее стан и ношу у нее на руках.
— Юлишка! — вырвалось у меня.
Женщина повернулась, но я не смел к ней приблизиться. На меня смотрело совсем еще юное девичье темноглазое личико с умным лбом, над которым были туго закручены каштаново-черные прядки волос, переходившие в тонкие косички, мочки ушей оттягивали тяжелые серьги, а грудь скрывала целая пектораль из бус и монист. И тут Юлишка медленно и отчетливо произнесла неприятно-вкрадчивым голосом с уже знакомым, но теперь зловещим акцентом:
— Шел бы ты своей дорогой, домнул, вместо того, чтобы людей смущать. Занимайся, коль есть охота, своим князем Цепешем, покуда он тебя самого на кол не посадил; а мы зла ни на кого не имеем и никого не мучаем, — оставь же и ты нас в покое!
И Юлишка — а вернее то, что явилось мне в ее обличии, — уверенно зашагала дальше, позвякивая украшениями и постепенно растворяясь у меня на глазах в воздухе…
Тут впору было испугаться, только я почему-то не испугался. Возможно, предыдущие приключения у меня выработали некий иммунитет ко всему потустороннему. Я даже почувствовал что-то вроде стыда за ту бесцеремонную охоту, которую я устроил за бедной Юлишкой и ее красавцем-инкубом — двумя совершенно безобидными призраками, которые никого ни разу здесь не обидели, хоть история и умалчивает о том, в каких отношениях они находились с потомками тех, кто дал согласие на похороны уснувшего жениха… Но почти сразу же стыд сменился нешуточным беспокойством, как только я осознал, до чего легкомысленно и глупо вторгся в чужой эгрегор, и эта беспардонность еще может выйти мне боком. Совершенно бессознательно осенив себя непривычным крестным знамением, я поскорее пошел прочь от этого подозрительного места.
Отдалившись от Т* на почтительное расстояние, я расположился на обочине дороги, чтобы подкрепиться припасами, заботливо уложенными в мой мешок матушкой Стефанией, и сделать заметки о событиях последних двух дней. Но едва я раскрыл заветную тетрадь, как ощутил то внутреннее содрогание, какое охватывает человека, если он внезапно обнаружил пропажу чего-то ценного. Страницы, на которых был записан рассказ старого Йорги, были абсолютно чистыми!
Я в панике заметался по тетради. Всё напрасно. От моих драгоценных записей не осталось и следа. Не иначе как Юлишка заколдовала, а быть может, еще раньше ее благоверный приложил руку…
Расстроенный, вернулся я в С*. На том месте, где три дня назад я повстречал злополучный табор, по-прежнему колыхалась трава. Но даже сидя в доме у сельского старосты, я всё же никак не мог побороть в себе искушение расставить все точки над «i». Как бы между прочим я спросил хозяина, известно ли ему что-нибудь о цыганском таборе, который стоял на днях на краю деревни. Встретившись с недоверчивым взглядом хозяина, я пояснил:
— Не далее как с четверга на пятницу я имел честь беседовать с их вожаком, ужинал с ними, слушал их рассказы и остался там ночевать, а когда проснулся, то оказалось, что исчезли не только цыгане со своими пожитками, но даже все строения; от костров также не осталось и следа, а моя перина тоже куда-то испарилась…
На какое-то время за столом воцарилась тишина, а потом я услыхал:
— Знаете, домнул: ежели охота вам пошутить, то придумайте что повеселее. А то за семьдесят лет здесь у нас как-то свыклись с тем, что жить приходится бок о бок с мертвым табором, что мертвецы нам лудят посуду и точат топоры, песни свои тут у нас по ночам распевают, а будущее — на пять поколений вперед предсказывают, так что жуть берет; но вот чтобы у покойников заночевать и с ними ужинать да мертвецкие россказни слушать — до этого у нас пока еще никто не додумался. Они же сами себя знаете, как называют? Чёханешти! По-ихнему это значит «дети призрака», а что за дети могут быть у призраков? Ясное дело!
— Юлишка! — вырвалось у меня.
Женщина повернулась, но я не смел к ней приблизиться. На меня смотрело совсем еще юное девичье темноглазое личико с умным лбом, над которым были туго закручены каштаново-черные прядки волос, переходившие в тонкие косички, мочки ушей оттягивали тяжелые серьги, а грудь скрывала целая пектораль из бус и монист. И тут Юлишка медленно и отчетливо произнесла неприятно-вкрадчивым голосом с уже знакомым, но теперь зловещим акцентом:
— Шел бы ты своей дорогой, домнул, вместо того, чтобы людей смущать. Занимайся, коль есть охота, своим князем Цепешем, покуда он тебя самого на кол не посадил; а мы зла ни на кого не имеем и никого не мучаем, — оставь же и ты нас в покое!
И Юлишка — а вернее то, что явилось мне в ее обличии, — уверенно зашагала дальше, позвякивая украшениями и постепенно растворяясь у меня на глазах в воздухе…
Тут впору было испугаться, только я почему-то не испугался. Возможно, предыдущие приключения у меня выработали некий иммунитет ко всему потустороннему. Я даже почувствовал что-то вроде стыда за ту бесцеремонную охоту, которую я устроил за бедной Юлишкой и ее красавцем-инкубом — двумя совершенно безобидными призраками, которые никого ни разу здесь не обидели, хоть история и умалчивает о том, в каких отношениях они находились с потомками тех, кто дал согласие на похороны уснувшего жениха… Но почти сразу же стыд сменился нешуточным беспокойством, как только я осознал, до чего легкомысленно и глупо вторгся в чужой эгрегор, и эта беспардонность еще может выйти мне боком. Совершенно бессознательно осенив себя непривычным крестным знамением, я поскорее пошел прочь от этого подозрительного места.
Отдалившись от Т* на почтительное расстояние, я расположился на обочине дороги, чтобы подкрепиться припасами, заботливо уложенными в мой мешок матушкой Стефанией, и сделать заметки о событиях последних двух дней. Но едва я раскрыл заветную тетрадь, как ощутил то внутреннее содрогание, какое охватывает человека, если он внезапно обнаружил пропажу чего-то ценного. Страницы, на которых был записан рассказ старого Йорги, были абсолютно чистыми!
Я в панике заметался по тетради. Всё напрасно. От моих драгоценных записей не осталось и следа. Не иначе как Юлишка заколдовала, а быть может, еще раньше ее благоверный приложил руку…
Расстроенный, вернулся я в С*. На том месте, где три дня назад я повстречал злополучный табор, по-прежнему колыхалась трава. Но даже сидя в доме у сельского старосты, я всё же никак не мог побороть в себе искушение расставить все точки над «i». Как бы между прочим я спросил хозяина, известно ли ему что-нибудь о цыганском таборе, который стоял на днях на краю деревни. Встретившись с недоверчивым взглядом хозяина, я пояснил:
— Не далее как с четверга на пятницу я имел честь беседовать с их вожаком, ужинал с ними, слушал их рассказы и остался там ночевать, а когда проснулся, то оказалось, что исчезли не только цыгане со своими пожитками, но даже все строения; от костров также не осталось и следа, а моя перина тоже куда-то испарилась…
На какое-то время за столом воцарилась тишина, а потом я услыхал:
— Знаете, домнул: ежели охота вам пошутить, то придумайте что повеселее. А то за семьдесят лет здесь у нас как-то свыклись с тем, что жить приходится бок о бок с мертвым табором, что мертвецы нам лудят посуду и точат топоры, песни свои тут у нас по ночам распевают, а будущее — на пять поколений вперед предсказывают, так что жуть берет; но вот чтобы у покойников заночевать и с ними ужинать да мертвецкие россказни слушать — до этого у нас пока еще никто не додумался. Они же сами себя знаете, как называют? Чёханешти! По-ихнему это значит «дети призрака», а что за дети могут быть у призраков? Ясное дело!
Страница 10 из 11
