Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
36 мин, 29 сек 11827
— Но если тут есть цыганские могилы, то когда-то ведь жили здесь цыгане?
— А как же! Только это было давно, еще до моего рождения. Мне ведь, милый, уже восемьдесят седьмой год пошел! Моя мать была родом из табора, но вышла замуж за местного — за отца моего, — и пришлось ей от цыган уйти. А через несколько лет и сам табор снялся и уехал куда-то навсегда.
— А почему — твоя мать не рассказывала?
— Случилось у них какое-то несчастье… Ну да, была свадьба, и жених упал с лошади и убился насмерть. Мать тогда еще девочкой была, и все это произошло на ее глазах. А через девять месяцев невеста родила ребенка и поклялась, будто мертвый жених к ней по ночам приходил, и младенец, стало быть, его. Никто сначала не верил, но мальчик потом оказался вылитый отец! Видно, цыган это сильно напугало, вот они и уехали отсюда подальше.
— А с мальчиком что стало?
— Этого я не знаю, и мать моя не знала. Она, как замуж вышла, так со своими больше не общалась. Они… как бы сказать… не то чтобы прокляли, но отвернулись от нее. А почему это вам интересно?
— Да вот, говорят, временами здесь видят цыгана с цыганкой и младенцем…
Старуха будто ухмыльнулась уголками губ.
— Ваша правда: видят у нас тут этих полуверцев. Только вместе они никогда не ходят, всё порознь: или он один, или она с ребеночком на руках. И одета по старинке: рубаха, юбка шерстяная да чепчик. В мое время так разве что уж очень старые цыганки одевались, которые все еще боялись властей, и только что золотом по привычке себя украшали, — а золота на ней чересчур много: монисты, серьги, кольца. Сейчас попробуй-ка навешай на себя столько всего — мигом ограбят, а раньше народ был смирный и жил по-божески…
— А сама-то ты, бабушка, их видала?
— Да, поди, каждый день встречаю: то на большаке, то у кладбища.
— И не страшно?
— А чего их бояться? Сколько ходят они здесь, никому ничего плохого ни разу не сделали. Вот мать моя — та боялась. Всё же родней они какой-то ей приходились. Ежели, говорила, покойник чудится, значит, его душа мается, а уж если он роднёй тебе доводится, то в покое тебя не оставит. А всё потому, домнул, что парень этот, цыган, вовсе и не насмерть убился, а лежал без памяти, и его, стало быть, живым схоронили. Слух еще тогда такой прошел, потому что очень уж долго его похоронить никак не решались.
— И за доктором, наверно, посылали?
— Как же, держите карман! — фыркнула старуха. — К нам сюда и нынче доктора не дозовешься, а не то что раньше. Я тут заместо доктора… — она усмехнулась, показав не по-старушечьи крепкие белые зубы, и призадумалась. — А может, и вправду звали: он ведь, покойник-то, считай, недели две в церкви пролежал, и ничего ему не деялось. А почему так долго лежал? Наверно, доктора и ждали, а без него не хоронили…
«Вот видишь: всё-то тебе, старая, известно», — подумал я и напрямую задал уже последний вопрос:
— А кто такие чёханешти, знаешь?
— А вот этого не знаю, милый. Вот уж чего не знаю того не знаю. Всё, что знала, то сказала, а имени такого не слыхала ни разу…
Ближе к вечеру я устроил на кладбище засаду. Без особой, правда, надежды на успех. Пока было относительно светло, я бродил по кладбищу, рассматривая захоронения, и, наверно, впервые в жизни оно внушило мне то особое чувство, какого я еще ни разу не испытывал в таком месте. Да и приходилось ли мне прежде гулять по кладбищу просто так, ради собственного удовольствия и вне зависимости от скорбных событий?
Могилы Юлишки и ее мужа я нашел сразу: два высоких креста-близнеца из габбро. Вот ведь как: не всякий даже и помещик закажет себе такое великолепное надгробие! А сколько золота и всякого прочего добра, словно египетским фараонам, дали, должно быть, цыгане с собой на тот свет усопшим! Имя Юлишки я разобрал, потому что знал его, а имя ее супруга, некогда выгравированное золотыми буквами, оказалось затерто настолько, что уже не представлялось возможности что-либо прочитать.
Притаившись за одним из тисов, так, что мне были видны оба креста, я стал ждать. Свет в доме у отца Антима ободрял меня: с наступлением темноты на кладбище стало неуютно, и даже луна не заменила бы тепла от огонька в человеческом жилище.
… Он шел по тропинке, как и в прошлый раз. В том же праздничном наряде и так же легко скользил между деревьями. Подойдя к крестам, он словно слился с одним из них и исчез, будто виллиса в «Жизели»…
Я в тревоге устремился взглядом к свету в окне, будто искал в нем спасение… Там, в комнате, чернел высокий силуэт отца Антима, еще не успевшего снять рясу и смотревшего на улицу. И я был уверен, что он тоже всё видел…
— А как же! Только это было давно, еще до моего рождения. Мне ведь, милый, уже восемьдесят седьмой год пошел! Моя мать была родом из табора, но вышла замуж за местного — за отца моего, — и пришлось ей от цыган уйти. А через несколько лет и сам табор снялся и уехал куда-то навсегда.
— А почему — твоя мать не рассказывала?
— Случилось у них какое-то несчастье… Ну да, была свадьба, и жених упал с лошади и убился насмерть. Мать тогда еще девочкой была, и все это произошло на ее глазах. А через девять месяцев невеста родила ребенка и поклялась, будто мертвый жених к ней по ночам приходил, и младенец, стало быть, его. Никто сначала не верил, но мальчик потом оказался вылитый отец! Видно, цыган это сильно напугало, вот они и уехали отсюда подальше.
— А с мальчиком что стало?
— Этого я не знаю, и мать моя не знала. Она, как замуж вышла, так со своими больше не общалась. Они… как бы сказать… не то чтобы прокляли, но отвернулись от нее. А почему это вам интересно?
— Да вот, говорят, временами здесь видят цыгана с цыганкой и младенцем…
Старуха будто ухмыльнулась уголками губ.
— Ваша правда: видят у нас тут этих полуверцев. Только вместе они никогда не ходят, всё порознь: или он один, или она с ребеночком на руках. И одета по старинке: рубаха, юбка шерстяная да чепчик. В мое время так разве что уж очень старые цыганки одевались, которые все еще боялись властей, и только что золотом по привычке себя украшали, — а золота на ней чересчур много: монисты, серьги, кольца. Сейчас попробуй-ка навешай на себя столько всего — мигом ограбят, а раньше народ был смирный и жил по-божески…
— А сама-то ты, бабушка, их видала?
— Да, поди, каждый день встречаю: то на большаке, то у кладбища.
— И не страшно?
— А чего их бояться? Сколько ходят они здесь, никому ничего плохого ни разу не сделали. Вот мать моя — та боялась. Всё же родней они какой-то ей приходились. Ежели, говорила, покойник чудится, значит, его душа мается, а уж если он роднёй тебе доводится, то в покое тебя не оставит. А всё потому, домнул, что парень этот, цыган, вовсе и не насмерть убился, а лежал без памяти, и его, стало быть, живым схоронили. Слух еще тогда такой прошел, потому что очень уж долго его похоронить никак не решались.
— И за доктором, наверно, посылали?
— Как же, держите карман! — фыркнула старуха. — К нам сюда и нынче доктора не дозовешься, а не то что раньше. Я тут заместо доктора… — она усмехнулась, показав не по-старушечьи крепкие белые зубы, и призадумалась. — А может, и вправду звали: он ведь, покойник-то, считай, недели две в церкви пролежал, и ничего ему не деялось. А почему так долго лежал? Наверно, доктора и ждали, а без него не хоронили…
«Вот видишь: всё-то тебе, старая, известно», — подумал я и напрямую задал уже последний вопрос:
— А кто такие чёханешти, знаешь?
— А вот этого не знаю, милый. Вот уж чего не знаю того не знаю. Всё, что знала, то сказала, а имени такого не слыхала ни разу…
Ближе к вечеру я устроил на кладбище засаду. Без особой, правда, надежды на успех. Пока было относительно светло, я бродил по кладбищу, рассматривая захоронения, и, наверно, впервые в жизни оно внушило мне то особое чувство, какого я еще ни разу не испытывал в таком месте. Да и приходилось ли мне прежде гулять по кладбищу просто так, ради собственного удовольствия и вне зависимости от скорбных событий?
Могилы Юлишки и ее мужа я нашел сразу: два высоких креста-близнеца из габбро. Вот ведь как: не всякий даже и помещик закажет себе такое великолепное надгробие! А сколько золота и всякого прочего добра, словно египетским фараонам, дали, должно быть, цыгане с собой на тот свет усопшим! Имя Юлишки я разобрал, потому что знал его, а имя ее супруга, некогда выгравированное золотыми буквами, оказалось затерто настолько, что уже не представлялось возможности что-либо прочитать.
Притаившись за одним из тисов, так, что мне были видны оба креста, я стал ждать. Свет в доме у отца Антима ободрял меня: с наступлением темноты на кладбище стало неуютно, и даже луна не заменила бы тепла от огонька в человеческом жилище.
… Он шел по тропинке, как и в прошлый раз. В том же праздничном наряде и так же легко скользил между деревьями. Подойдя к крестам, он словно слился с одним из них и исчез, будто виллиса в «Жизели»…
Я в тревоге устремился взглядом к свету в окне, будто искал в нем спасение… Там, в комнате, чернел высокий силуэт отца Антима, еще не успевшего снять рясу и смотревшего на улицу. И я был уверен, что он тоже всё видел…
Страница 9 из 11
