Чёханешти

Наутро я из вежливости и уважения к моим гостеприимным хозяевам вместе с ними отправился к службе, хотя дел у меня было много. Но и в церкви я, не имея привычки вникать в содержание молебна, не терял времени даром. Не сочтите это за кощунство, но я устроил себе что-то вроде наблюдательного пункта, откуда мог украдкой обозревать паству и заранее наметить для себя тех, с кем можно было бы потом побеседовать. Неделями, а то и месяцами странствуя по деревням, я научился делать кое-какие антропологические наблюдения, и мне уже не составляло особого труда отличить румына от мадьяра и тем более от поляка или русина; а так как деревня представляет собой замкнутое и консервативное сообщество, где экзогамия — скорее, исключение, чем правило, то за десятки и сотни лет в каждом таком селении формируется свой особый тип внешности, который смело можно назвать породой (что, впрочем, далеко не всегда сочетается с породистостью). Облик здешних жителей, собравшихся в помещении сельской церкви, еще раз подтверждал мои физиогномические исследования, и тем большее мое внимание привлекла одна пожилая женщина, примостившаяся на лавке в углу. Сначала мне был виден только ее профиль, но и этого ракурса оказалось достаточно, чтобы заметить, что черты ее лица — небольшой, скругленный и загнутый книзу нос, какой можно встретить на скульптурных изображениях Нефертити, «горбатая» верхняя губа и слегка вытянутый вперед рот — выделяли ее среди прихожан. Старушка вдруг повернулась ко мне. Лицо ее таило не то лукавое, не то добродушно-насмешливое выражение, глаза имели нехарактерный для этих мест разрез, и она показалась мне веселее и любопытнее своих односельчан, которых, казалось, ничто — даже новый человек в церкви — не могло вывести из того равнодушно-спокойного и невозмутимого состояния, в каком они, по-видимому, пребывали постоянно. Я решил, что с этой бабушкой мы, скорее всего, найдем общий язык, если, конечно, мне удастся завоевать ее доверие.

После службы я поинтересовался у отца Антима, с кем, по его мнению, можно поговорить на интересующую меня тему.

— Я сомневаюсь, что кто-то из них может быть вам полезен. Народ здесь не особенно разговорчивый. Молодежь мало что знает, а у тех, кто постарше, другие заботы, и едва ли они обрадуются, если вы будете отвлекать их от работы.

— А старики? Они-то как раз и есть главные мои собеседники. Кто, например, эта старая женщина, которая сидела во время службы в дальнем углу на лавке? Мне кажется, она могла бы сообщить много интересного, — и я в двух словах описал старушку.

Отец Антим на минуту задумался.

— Это, наверно, Катарина. Вот она любит побеседовать, а пообщаться ей особо не с кем: она женщина одинокая. Что ж, попробуйте. Если вы ей понравитесь, то вам удастся ее разговорить. Только не принимайте слишком серьезно то, что она вам расскажет. Ее здесь считают… за колдунью, — ну, сами понимаете: лечит, заговаривает…, гадает, — одним словом, делами занимается богопротивными! Говорят, она чуть ли не цыганка… Впрочем, зла она никому не делает…

Стены в домике у Катарины белили в последний раз Бог весть когда, но в комнате было чисто прибрано — настолько, насколько позволяли силы старой женщине. Впрочем, возраст ее определить было трудно. В молодости она, по-видимому, была довольно высока ростом и недурна собой, да и сейчас еще в ней сохранилась некоторая стройность и стать; и только глаза со временем поблекли: некогда темные, они приобрели теперь синевато-дымчатый оттенок, словно подернулись пеленой. Так выглядят обычно женщины преклонных лет, прожившие жизнь в относительном достатке, часто без мужей и не слишком обременявшие себя тяжелым крестьянским трудом, хозяйством и частым деторождением; а то, что Катарина и в старости не бедствовала, сомнений не оставляло: ремесло знахарки даже в небогатой деревне обеспечивало ей вполне безбедное существование. У нее и правда повсюду в комнате висели связки сухих трав, но на этом, пожалуй, и заканчивалось ее сходство с сельской колдуньей. Она, впрочем, производила впечатление женщины доброй и зла точно ни на кого не держала.

Началась наша беседа с обычного: «Ничего я, домнул, не знаю, и какой вам ко мне, старухе, интерес. Лучше я вас чайком напою, а вы мне про городскую жизнь расскажете…» Под«чайком» понимался настой из трав. Я же в свою очередь вынул карамельки. Увидав городское угощение, старушка заметно повеселела. Мы поговорили о том-о сем, я справился о ее здоровье.

— Да какое, домнул, здоровье в мои годы! Как говорится: хуже, чем было, но лучше, чем будет; так что грех жаловаться. Ежели что — так сама себя полечу. Только вот ноги болят, стоять совсем не могу, и глаза уж не те…

Поддерживая беседу о здешнем житье-бытье, я, между прочим, осведомился, часто ли здесь останавливаются цыгане.

— Сколько здесь живу — а я ведь тут родилась, — не припомню, чтобы хоть раз здесь останавливались цыгане, — сказала Катарина. — Разве что раз в году на Троицу: навестят свои могилы, покойников помянут и уедут. Не любят они эти места.