Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Запах картофеля, начиненного брынзой, который подала к столу матушка Стефания, напомнил мне, что я ничего не ел со вчерашнего дня. Не принимать же во внимание паприку, которой меня потчевали в таборе, и которая, несомненно, была частью цыганского наваждения! Как человек не слишком религиозный и не привыкший утруждать себя ежедневными молитвами, я допустил неловкость, схватившись за ложку, когда вся семья встала, чтобы произнести слова, обращенные перед трапезой к Всевышнему.
Во время ужина я рассказал хозяевам о том, чем занимаюсь и какой интерес имею в селе, умолчав пока что о своем недавнем приключении. Девятилетний сын отца Антима крикнул с другого конца стола:
— А упырей, между прочим, не существует, и русалок, и привидений тоже нет, правда, папа?
— Аурел! — мягко, но строго осадил его отец. — Если человек собирает народные предания о сказочных персонажах, это не значит, что он верит в них. Домнул интересуется этим как ученый, а тебе следует помолчать, когда взрослые разговаривают!
После благодарственной молитвы, когда матушка убрала со стола, а дети ушли к себе, я решился задать священнику вопрос о молодом цыгане, встреченном мною на дороге. В темных глазах отца Антима промелькнуло что-то вроде брезгливости.
— Это кто же вам успел о нем рассказать?
— Никто; я сам не далее как час назад имел удовольствие беседовать с этим юным господином, он мне объяснил, как вас найти, кланяться, кстати, вам велел — это его собственные слова, довел до кладбища, а потом отправился прямиком туда, и как раз это меня и…
Заметив, что отец Антим устремил на меня взгляд опытного психиатра, я замолчал.
— Я вас умоляю, домнул, — проговорил священник. — Я понимаю — народ: темный, невежественный; он существует в мире самых дремучих суеверий, и мне чрезвычайно сложно бывает донести до этих людей Божье слово. Здесь, в Семиградии, как-то еще терпимо, но мне приходилось служить в Румынии — там положение просто безнадежное. В деревнях нищета и голод, правительству до народа нет никакого дела… Честное слово, опускаются руки: трудно представить себе ум более примитивный и неразвитый, чем у румынского крестьянина. Но вы, умный, образованный человек, — вы-то как позволили себя заморочить?! Запомните, пожалуйста: ни цыгана, разгуливающего по кладбищу, ни цыганки в стародавнем чепчике и с младенцем на руках, ни прочих фантомов не существует! А если вам что-то и привиделось, то это следует понимать как бесовское наваждение… Тем более, принимая во внимание предмет вашего интереса, — кстати далеко не безобидного…
Я понял, что дальше разговаривать со священником на эту тему бессмысленно, а еще я смертельно обиделся за румынского крестьянина, с которым сам неоднократно общался как здесь, так и в Румынии. Так уж повелось, что, занимаясь тем, чему посвятил себя я, привыкаешь воспринимать простой народ несколько под иным углом зрения, нежели цивилизованный городской человек, окончивший к тому же семинарию. Кажется, скептики называют это идеализацией…
