Чёханешти

Внезапно шагах в десяти-пятнадцати от себя я увидел человека, и, если бы я не был уверен, что он вышел из-за калитки какой-то из мазанок, можно было бы подумать, что он соткался из воздуха. Был он среднего или выше среднего роста, тонкий, длинноногий, а по легкой походке в нем угадывался юноша или даже подросток. Одет он был так, будто собрался на праздник: в чисто-белой расшитой рубашке с красным — даже в вечерних сумерках — поясом и новых сапогах, и если что его портило — так это неестественно вывернутое плечо, которое казалось выше другого. Я ускорил шаг, пытаясь догнать парня, но мне это никак не удавалось: как я ни старался, он по-прежнему оказывался далеко впереди меня; пуститься же вдогонку бегом я не решался: ведь мало ли что он мог подумать, а начинать свое общение со здешними крестьянами с испуга и подозрения мне не хотелось. Тогда я его окликнул:

— Постой, любезный!

Юноша оглянулся и остановился. Я подбежал к нему.

— Не скажешь ли ты мне, где здесь живет священник?

Я рассмотрел красивое светлое лицо в облачке черных нестриженых вьющихся волос, на меня глянули два роскошных темных глаза.

— Священник? — я услыхал акцент, очень похожий на тот, который уже слышал в таборе. — Так это вам нужно, домнул, прямо, потом направо… Да чего уж там, идемте со мной; до кладбища я вас всяко доведу, а дом священника там рядом.

Мы пошли вместе. Акцент и массивная золотая цепь на шее не оставляли сомнений в происхождении моего спутника, и я спросил:

— Табором здесь стоите?

— Да нет, мы сами по себе. Цыгане сюда не ездят, на Русаллю только: навестят могилы, помянут — и до следующего года.

— А вы — это кто?

— Я, жена и сын у нас недавно родился. Двое было, так один сразу же помер. Теперь мы втроем.

— И как же — трудно, наверно, одним, без родных?

— Живы будем — не умрем, — уверенно-небрежно, если не сказать: самоуверенно отрезал юный отец семейства. — Сами с усами.

— А чёханешти кто такие, знаешь? — прямо в лоб задал ему я этот рискованный вопрос.

И тут я почувствовал, как мальчик внутренне напрягся, насторожился. «Ну вот, и он туда же!» — с досадой подумалось мне.

— А вам откуда про них известно? — недоверчиво спросил цыган.

— От ваших же и известно. Цыгане рассказывали.

— Чудн`о. Они ведь это слово и произнести-то вслух боятся, шарахаются от него, как от чумы.

Более мой спутник не проронил ни слова, а я не стал продолжать допрос.

— Вот здесь живет священник, — сказал он, останавливаясь у кладбищенской ограды и указывая на дом, примыкающий к церкви. — Его зовут отец Антим. Кланяйтесь ему от меня, привет передавайте… — И, кивнув мне на прощание, мой проводник скрылся за воротами погоста. Я в недоумении наблюдал за его легкой тонкой фигуркой, скользящей по дороге между морщинистыми стволами тысячелетних тисов до тех пор, пока она не растворилась в потемках.

Вот тебе и раз! Что понадобилось цыгану на кладбище поздним (по здешним меркам) вечером? Я знал, что цыгане суеверны до мозга костей и боятся всего потустороннего ровно в той же мере, в какой имеют с ним дело — или делают вид, что имеют, — и уж конечно же никто из них не сунется на кладбище без крайней надобности да еще в темноте; а та дерзость, с какой мальчишка попросил передать поклон священнику, наводила на самые нехорошие мысли. Вы, наверно, будете смеяться, но мне в тот момент припомнились рассказы о кладбищенских упырях, которые мне уже удалось записать во время странствий по Семиградию, и от этих воспоминаний стало жутковато. Но беспокойство мое быстро прошло, ибо чистый, здоровый цвет лица этого мальчика, равно как и белки глаз, красивая, спокойная линия рта, крепкие, ровные, но ничем не примечательные зубы с безупречным прикусом не вызывали никаких ассоциаций с обликом классического вурдалака. Но что же тогда он там делает и насколько безобидны его помыслы?

Цыгане — хоть и на свой лад — в большинстве своем люди набожные; они отмечают церковные праздники и свято почитают предков, но даже среди них, как я слыхал, попадаются такие, кто не гнушается ни кражами из церквей, ни разбоем на кладбище, ни даже… убийством священников. Что вынудило этого парня и его семью жить наособицу, вдали от соплеменников? Ни один цыган по доброй воле не решится на разрыв с табором, так как это почти наверняка означает смерть либо растворение среди чужой нации. Однако, за серьезный проступок цыгане сами могут изгнать его из табора, как пушкинского Алеко. И вот теперь этот очаровательный смуглый принц орудует на кладбище под самым носом у священника и Бог знает каких бед может натворить в деревне. Хорошо еще, что мне шею не свернул!

Взбежав на крыльцо, я решительно постучался в двери.