Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
36 мин, 29 сек 11823
— Да не так чтобы очень. В Т*. Отсюда миль этак… Ну, пешком ежели идти, то часа за три-четыре дойдете. Только зачем вам это? Цыгане там давно уже не останавливаются, у них то место считается нечистым, а местные все равно ничего не знают… Завтра у нас что? — спросил Йорга, обращаясь уже к соплеменникам. — Пятница? В Муреше, между прочим, ярмонка…
… Проснувшись на следующее утро, я обнаружил себя лежащим на траве без какой бы то ни было подстилки, а перина, любезно предоставленная мне хозяевами, из-под меня исчезла, и только собственный мешок у меня под головой по-прежнему заменял мне подушку. Приподнявшись, я увидел, что лежу посреди выгона совершенно один: исчезли цыгане, исчезли палатки, лошади и повозки и даже на месте костров зеленела нетронутая трава. Просто не верилось, что дети природы могли оставить после себя такой идеальный порядок. Но перина… Хороши, нечего сказать! Цыгане хоть и бывают порой меркантильны, но уж если им понадобиться уехать раньше гостя, не станут же они из-под него вытаскивать тюфяк! Но через мгновение уже не это занимало мои мысли, ибо я вдруг сообразил, что вместе с табором бесследно исчезли и все мастерские, землянки, сараи и даже амбароподобный особняк, принадлежащий самой зажиточной семье… Но не могло же мне, в самом деле, всё это присниться! Я схватился за тетрадь, нашел вчерашние записи. Вот они — две с половиной страницы, исписанные чернильным карандашом; «… всем, кто слушал мою речь, большое почтение!», — перечитал я последние слова старого Йорги, и число, и даже точное время записи — 12 часов 17 минут пополуночи — всё это было на месте… Черт-те что! Ведь, кажется, ничего неподходящего я вчера не пил, если не считать осьмушки водки, предложенной мне баро, да и вообще мне не свойственно пристрастие к горячительным напиткам; точно так же я не употребляю опиума, который мог бы возыметь последствия в виде галлюцинаций. Мне, правда, были известны случаи цыганского гипноза, но одно дело — знать понаслышке, а другое дело испытать на себе… В желудке покалывало, будто я не ел уже целую вечность, но ведь меня вчера накормили весьма обильно, хоть и не очень сытно, как мне уже тогда показалось… Впрочем, никакого желания есть я не испытывал. Мне нужно было поскорее выяснить: правда ли я схожу с ума или… Ноги сами устремили меня в Муреш, о котором упомянул вчера Йорга.
Ярмарка была в разгаре. Сознательно отираясь возле цыган, я заглядывал им в лица в надежде встретить хоть одно знакомое, но никого из них мне узнать не удавалось; и, когда я начинал расспрашивать их о чёханешти, цыгане смотрели на меня с нескрываемым страхом и спешили от меня прочь, как от прокаженного, а какая-то старуха в ужасе замахала руками и, задыхаясь, проговорила:
— Не приведи, Господь, их повстречать! Сколько девушек, цыган молодых, красивых они с собой увели-похитили, и никто ни разу их больше не видел! Взять бы осиновый кол да всадить в каждого, чтобы не чудились больше и людей перестали губить!
Это уже становилось более чем любопытно, и теперь я, сам того не осознавая, начинал проверять на достоверность то, что, по моему убеждению, этой проверке не подлежало.
Я знал, что Т*, о котором говорил Йорга, населено преимущественно румынами, что там есть церковь, а значит, в распоряжении священника старые церковные книги, по которым нетрудно восстановить историю захоронений… Хотя — зачем это нужно? Достаточно найти эти две могилы и расспросить о них местных жителей. Что-то ведь должно было просочиться: трагедия на свадьбе, задержка с похоронами, приезд врача…
У въезда в Т* большак — в отличие от других деревень, раскинувшихся среди степей, — плавно переходил в обычную проселочную дорогу, по обе стороны которой тянулись лиственные рощи, создавая над ней какое-то подобие тенистой зеленой арки. Не было здесь и намека на какой-либо выгон, где цыганский табор мог бы расставить свои палатки и более или менее временные строения. Впрочем, за целый век ландшафт, возможно, изменился, а поля могли располагаться и за деревней. Было поздно, и, хотя сумерки еще только начали сгущаться, в церкви, по-видимому, уже закончили повечерие, народ разошелся по домам, и с тех пор, как я вошел в деревню, мне не повстречалось ни одного прохожего. Мне предстояло самому разыскивать дом священника, так как ночлег у него мне представлялся наиболее надежным: ведь никогда не знаешь, как тебя встретят местные жители.
— Кто там? — Эй, впусти хозяин!
Ну какая там беда!
Что ты ночью бродишь, каин,
Черт занес тебя сюда, —
вспомнились мне пушкинские строки.
… Проснувшись на следующее утро, я обнаружил себя лежащим на траве без какой бы то ни было подстилки, а перина, любезно предоставленная мне хозяевами, из-под меня исчезла, и только собственный мешок у меня под головой по-прежнему заменял мне подушку. Приподнявшись, я увидел, что лежу посреди выгона совершенно один: исчезли цыгане, исчезли палатки, лошади и повозки и даже на месте костров зеленела нетронутая трава. Просто не верилось, что дети природы могли оставить после себя такой идеальный порядок. Но перина… Хороши, нечего сказать! Цыгане хоть и бывают порой меркантильны, но уж если им понадобиться уехать раньше гостя, не станут же они из-под него вытаскивать тюфяк! Но через мгновение уже не это занимало мои мысли, ибо я вдруг сообразил, что вместе с табором бесследно исчезли и все мастерские, землянки, сараи и даже амбароподобный особняк, принадлежащий самой зажиточной семье… Но не могло же мне, в самом деле, всё это присниться! Я схватился за тетрадь, нашел вчерашние записи. Вот они — две с половиной страницы, исписанные чернильным карандашом; «… всем, кто слушал мою речь, большое почтение!», — перечитал я последние слова старого Йорги, и число, и даже точное время записи — 12 часов 17 минут пополуночи — всё это было на месте… Черт-те что! Ведь, кажется, ничего неподходящего я вчера не пил, если не считать осьмушки водки, предложенной мне баро, да и вообще мне не свойственно пристрастие к горячительным напиткам; точно так же я не употребляю опиума, который мог бы возыметь последствия в виде галлюцинаций. Мне, правда, были известны случаи цыганского гипноза, но одно дело — знать понаслышке, а другое дело испытать на себе… В желудке покалывало, будто я не ел уже целую вечность, но ведь меня вчера накормили весьма обильно, хоть и не очень сытно, как мне уже тогда показалось… Впрочем, никакого желания есть я не испытывал. Мне нужно было поскорее выяснить: правда ли я схожу с ума или… Ноги сами устремили меня в Муреш, о котором упомянул вчера Йорга.
Ярмарка была в разгаре. Сознательно отираясь возле цыган, я заглядывал им в лица в надежде встретить хоть одно знакомое, но никого из них мне узнать не удавалось; и, когда я начинал расспрашивать их о чёханешти, цыгане смотрели на меня с нескрываемым страхом и спешили от меня прочь, как от прокаженного, а какая-то старуха в ужасе замахала руками и, задыхаясь, проговорила:
— Не приведи, Господь, их повстречать! Сколько девушек, цыган молодых, красивых они с собой увели-похитили, и никто ни разу их больше не видел! Взять бы осиновый кол да всадить в каждого, чтобы не чудились больше и людей перестали губить!
Это уже становилось более чем любопытно, и теперь я, сам того не осознавая, начинал проверять на достоверность то, что, по моему убеждению, этой проверке не подлежало.
Я знал, что Т*, о котором говорил Йорга, населено преимущественно румынами, что там есть церковь, а значит, в распоряжении священника старые церковные книги, по которым нетрудно восстановить историю захоронений… Хотя — зачем это нужно? Достаточно найти эти две могилы и расспросить о них местных жителей. Что-то ведь должно было просочиться: трагедия на свадьбе, задержка с похоронами, приезд врача…
У въезда в Т* большак — в отличие от других деревень, раскинувшихся среди степей, — плавно переходил в обычную проселочную дорогу, по обе стороны которой тянулись лиственные рощи, создавая над ней какое-то подобие тенистой зеленой арки. Не было здесь и намека на какой-либо выгон, где цыганский табор мог бы расставить свои палатки и более или менее временные строения. Впрочем, за целый век ландшафт, возможно, изменился, а поля могли располагаться и за деревней. Было поздно, и, хотя сумерки еще только начали сгущаться, в церкви, по-видимому, уже закончили повечерие, народ разошелся по домам, и с тех пор, как я вошел в деревню, мне не повстречалось ни одного прохожего. Мне предстояло самому разыскивать дом священника, так как ночлег у него мне представлялся наиболее надежным: ведь никогда не знаешь, как тебя встретят местные жители.
— Кто там? — Эй, впусти хозяин!
Ну какая там беда!
Что ты ночью бродишь, каин,
Черт занес тебя сюда, —
вспомнились мне пушкинские строки.
Страница 5 из 11
