Четверг, 12-е

2 — я твой должник

Джим ощущал себя совершенно одиноким. И «совершенно» не в значении«совсем», а, да, это было идеальное одиночество, то самое, которое стократ уже воспели везде, где только можно. Одиночество среди людей, среди друзей, среди толпы. Последнее не совсем правда, ведь после суда личность Джима была известна каждому мало-мальски образованному британцу, потому он не мог просто взять и выйти на улицу. Иногда делал это в сопровождении охраны, носил темные очки, и вскоре выяснил, что собственную популярность он преувеличил — его не узнавали. Можно было избавиться от эскорта, но Джим знал: есть люди, которым он очень и очень интересен, особенно мертвым. Ну, не так уж долго им осталось ждать, но потерять жизнь из-за неосмотрительности или желания лично выбрать йогурт в супермаркете Мориарти не планировал.

Планировал он другое. Много чего другого, и на этот раз игра казалась сложнее, чем любая другая, которые он устраивал. Даже несмотря на то, что подготовку Джим начал заблаговременно, дело двигалось медленно, и он с некоторым разочарованием наблюдал за тем, как Шерлок перестает быть в вечном напряжении, отвлекается на другие дела. Преследовавшая его надпись «я тебе должен» больше не заставляла Шерлока замирать и оглядываться по сторонам, как это было первые несколько раз: должно быть, Холмс решил, что Джим просто пытается все время напоминать о себе, и именно поэтому Шерлок решил поступить наоборот.

Если верить свидетельствам наемных убийц, которые жили теперь неподалеку от Шерлока, — а не верить им не было ровным счетом никаких причин, — он о Мориарти лишний раз даже не думал.

Зато Джим… о, он думал о своем детективе очень часто. Чаще, чем когда-либо раньше, и даже чаще, чем сам готов был себе позволить. Послабление Джим разрешал себе только потому, что знал — скоро это закончится. Время тянется медленно, да, но с каждым днем и каждым часом узлы затягиваются крепче и надежнее, и вскоре Шерлоку не останется ничего, кроме как разрубить их резкими беспощадными ударами.

Но это потом. Сейчас Шерлок даже не догадывался, какую роль Джим отвел ему в будущей постановке. И уж точно не мог предположить, что происходит с ним в голове у Мориарти. Фантазии Джима порой бродили по очень кривым дорожкам его сексуальности: Шерлок там обнаруживался обнаженным и в повязке на глазах — отказавшее зрение делало его таким чувственным, мягким, податливым, таким послушным, что Джим возвращался к этой фантазии снова и снова, и там он прикасался одними кончиками пальцев, исследовал все его тело, заставляя дрожать, замирать, судорожно сглатывать, а иногда дергаться, вскрикивать от неожиданных царапин и шлепков, облизывать губы от возбуждения, или все это вместе.

Или Шерлок был в костюме — каждый из пиджаков, который мысленно мерил на него Джим, шел ему просто до безобразия, — стоял напротив, распрямив плечи, смотрел сверху вниз, а руки его сжимали смычок. Пальцы тонкие, длинные, крепкие (Джим воображал их на своем теле, особенно на шее, на бедрах, где они могли оставить следы — сначала красные, потом наливающиеся синевой), смычок в них нервно подрагивает, как будто от нетерпения, и Шерлок пронизывает его темным взглядом — таким же жадным, как и у Джима, — и говорит ему: «На колени». Представить голос получалось очень живо, потому что Мориарти любил его тембр, низкие перекаты гласных, спокойствие, излученное каждым слогом, и уверенность. И самоуверенность — тоже.

Но чаще на коленях был все-таки Шерлок. Его показательная непокорность, его эгоизм и высокомерность, заносчивость, которую ему не удавалось контролировать… Джим, находясь с ним рядом, физически ощущал его подсознательное желание кому-нибудь подчиниться. Найти того, кто был бы силен — сильнее, чем он сам. Единственным человеком, способным выполнить это условие, до сих пор был Майкрофт, и по понятным причинам Шерлок не мог использовать его: потому-то они и не находили общего языка, постоянно ссорились. Но теперь появился Джим, и он ощущал в себе готовность дать Шерлоку то, что ему так необходимо.

Если бы только не запланировал кое-что другое.

Порой фантазии так доводили Мориарти, что он готов был отказаться от всех своих планов и пойти на поводу у похоти. Это тоже было бы игрой, большой и сложной: как же, чтоб Шерлок кому-то подчинился? Джим порой тратил часы своего времени на то, чтобы продумать ходы, слова, которые он говорил бы Шерлоку, интонации, намеки, призванные раздразнить его желание. А потом Джим, пошатываясь, выбирался на балкон и курил несколько сигарет подряд, стоя на холодном ветру, чтобы продрогнуть до костей, чтобы изгнать эти воображаемые картины и вернуться в действительность.

В ту действительность, где Шерлок никогда не простит ему Ричарда Брука.