Чужая пыль

В воздух взметается пыль. Черное бурлит на черном, собирается в клубок, зависает. Нас разделяет немногим более метра пространства и герметично закрытое окно. Ворох, извиваясь, притягивает взгляд, манит и вдруг, сорвавшись, не замечая преграды, проходит сквозь.

Испугаться и отступить я не успела. Туча окутала — и на мгновенье я ослепла.

Ровный, спокойный баритон:

— Всё в порядке, Катя? Вернись. Мы поговорим.

— Веселье, музыка, дискотека, — выплескиваю я, мне нужно совсем немного, чтоб отдышаться.

— Продолжай.

— Обычная вечеринка, стильный клуб, — дышать становится легче, но горло сдавливает, едва взглянешь, как черные хлопья беспрепятственно влетают в окно, словно проходят через дырявое сито. Сухой черный дождь струится с потолка. Видимость скорлупы рухнула.

Как реквием внутри песочных часов зазвучали мои слова:

— Я любила танцы, все эти новомодные штучки: искусственные облака и гравитацию под ноль. В тот раз я нервничала; волновалась, чтобы мой парень не заметил, что туфли у меня в пыли… Молодежь разбивалась на пары и, легонько подпрыгнув, отрывалась от пола. Я одернула руки и отстранилась.

— В чем дело, Кать? — партнер по танцу, удивившись, выпустил меня.

Я осматриваюсь и вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… — Это не мое, — я задергалась и запаниковала.

— Всё было не так.

Медленно кружась, я опускалась на танцплощадку. Я вглядывалась в лица друзей, случайных посетителей дискобара, людей близких и практически незнакомых. Кто? Взгляд выхватил молодого человека, обнявшего расползающееся темное крошево, отдаленно напоминавшее женский силуэт.

— Таня! Там была Таня, — я кричала, не осознавая точно, в воспоминаниях ли я нахожусь или наяву.

— Да брось ты, — подал голос Птенчик.

— Ее не было. Ты просто забыла, — и с издевкой и уверенностью добавил.

— Ты ее забыла.

Я вынырнула. Здесь, в реальности командный отсек, как прежде, пустовал. Не чувствами, не рассудком, но ощущалось, как вязкая жижа, словно черное переваренное желе, ввинчивается в сознание. Парализующий скрежет — не то хор ломающихся подпорок, не то безмолвный крик внутреннего я.

Голос Птенчика воркует:

— Говори. Расскажи без утайки. Например, о том парне с татуировкой, в черной майке, вон там в углу.

— Его нет, — еще секунду назад я могла поклясться в этом.

— Его не было.

Ничтожно малая гравитация тянула к земле. Я опускалась медленно, почти незаметно. И в том углу, нет, теперь в другом, в этом, я видела юношу. Коренастого или высокого, с длинными волосами или стриженного под бокс. Образы мелькали, сначала неясные, смутные, они затвердевали. Я не слышала звуков, но губы того человека шептали:

— Был, Катя. Ты вспомни, ты представь.

Здесь, в прошлом, из меня словно вытекала черная гуща. Я снижалась, и полированный пол танцплощадки сменялся черным отваром. Ноги вот-вот обуются в пыль.

— Был! Есть! — согласилась я.

База. Настоящее. Испарина. Сквозь глаза, сквозь пальцы течет субстанция неосязаемая, чуждая, нематериальная.

— Две тысячи восьмой, апрель… — словно заклинание, Птенчик нашептывает дату, — девятнадцать секунд… Шатаясь, я выбралась из танцевального зала, в дамской комнате нащупала умывальник, окатила себя водой. Не в силах терпеть, я завыла и принялась расцарапывать лицо.

Отмыться, выцарапать… Но Птенчик слышен и здесь:

— Еще, Катя. Еще!

Я металась по коридорам базы и в закоулках воспоминаний. Всплывали в памяти дни, минуты и мельчайшие эпизоды. Возврат в мое первое откровение — к неизменному восторгу поклонников, цветам, и к своему отражению. Угольно-черными блестками устлан наряд.

А вот домик в звездной глуши — я так давно мечтала о нем. Нет. Стоп. Там Рокот, туда нельзя. И я не медля вспоминаю другое: старых друзей и одиночную прогулку возле сверхновой. Я затеряюсь здесь.

— Кого-нибудь ждешь? — осведомляется всевидящий Птенчик.

Пыль на зеркале. Я не удивлена, я помню.

— Жду, — соглашаюсь я и послушно впускаю гостя в каюту. Входит юноша с татуировкой на плече, и наши губы сливаются в поцелуе, сухие потрескавшиеся губы, а на губах пыль. Я задыхаюсь.

Память сводит с ума. Звучит музыка, а мне слышен лишь Птенчик.

— Я был, — непрестанно твердит его голос, и прошлое превращается в быль… В пыль.

Субстанция жадно один за другим заглатывает куски воспоминаний. А хочешь — вот Катюшка в шубке, в варежках и обмотанная шарфом. Мороз кусает щеки, страшно мерзнет язык, но упрямая девчонка домой не спешит. Доносится шум застолья, звуки хлопушек и смех. Льдом скован ручей — красотища. В неярком свете сорокаваттки кружится искристый снег.

— Где ты?

— На Земле, — сознаюсь я.

Птенчик ворчит недовольно. Нескончаемым потоком сыпется пыль, забивается в горло. В кашле я корчусь на полу.

Птенчик повторяет:

— Где ты?

— Прошлое тысячелетие, — отхаркавшись, прошипела я.

— Для тебя это слишком давно.

— Там всё не так, — соглашается Птенчик.

— Хочу туда.

Катюшка, зажмурившись, пританцовывает от холода и показывает язык. Остается две минуты — и второму тысячелетию конец.