Цветок Зла

Офицер Гуччи открыл глаза. В теле чувствовалась разбитость, как после неспокойного горячечного сна. Мужчина так и не мог понять, что заставило его потерять сознание и как долго он пролежал на холодном полу секционной, но сейчас самым важным все равно было то, что он победил в кошмарной, бредовой схватке с порождением чего-то испорченного, неизлечимо больного. Возможно, некой чумой, «разросшейся, как опухоль», была поражена вся реальность – такое можно было предположить, увидев, как снова изменился мир вокруг. Белый кафель теперь приобрел грязно-желтый, мерзкий цвет и покрылся засохшими и свежими пятнами и потеками. Меду плитками на полу застыли алеющие разводы крови с темными свернувшимися сгустками. И вновь отвратительные мокрые сочащиеся трубы пролегли под потолком по всему периметру помещения. Ржавые столы казались липкими от грязи. На одном из них лежал Майк. Бледное лицо казалось еще более осунувшимся в дрожащем слабом свете единственной лампы – щеки и глазка ввалились, от носа к губам и между бровей пролегли морщины. Серый костюм был забрызган кровью – удар монстра глубоко рассек тело в области живота. «Черт, да его… практически… пополам! – невольно ужаснулся Гуччи, несколько минут назад имевший шанс разделить такую участь. – Это не шутки, это… это… Мертв, — заключил он, коснувшись уже похолодевшей шеи доктора. – Разумеется, мертв. Проклятье!».

Собравшись с мыслями, офицер проверил карманы несчастного и нашел дополнительную заряженную обойму, которую сразу забрал, испытав бледное подобие радости, и записную книжку в черном переплете. Вторую находку следовало изучить. Блокнот оказался подписанным: «Кауфман Майкл». Более доказательств не требовалось. Никакого второго клиента не было, доктор Майк сам столкнулся с испорченной реальностью. И когда она почему-то начала на него охоту, он уже не мог относиться к ней, как к сугубо научному феномену. Кауфман пытался вступить в бой. Но было слишком поздно для него.

Страницы блокнота были заполнены зарисовками планов местности или зданий, несвязными фразами, шифрами и наборами цифр, многие из которых были перечеркнуты. Врач определенно занимался сумбурным поиском некого решения, кропотливо собирая все, что могло быть условием задачи или подсказкой. И поиск этот остановился на последней, подчеркнутой двумя жирными линиями записи: «NB! Papaver somniferum — * K 2 ; C 4 ; A ∞ ; G ∞». По какой-то причине Кауфман был убежден, что должен запомнить именно эту формулу. Гуччи вырвал листок с записью из блокнота и положил в карман вместе со сложенной картой. Следуя намеченной ранее цели, нужно было найти печь для кремации.

«Никто еще в одиночку не вступал в бой с чумой всего мира, — начал про себя невольно размышлять Томас. – Майкл был обречен на поражение в бою, но она… эта зараза еще не выиграла войну. Он сдал пост, а я его принял… наверное, с этим блокнотом. Посмотрим, куда откроет доступ его пароль. Наверное, каждый мужчина, который приходит в силовые структуры, мечтает о таком» подвиге«— вступить в бой против всего зла мира! И только меня завели так далеко подобные чаяния!». Томас вновь оказался неподготовленным к тому, что ждало его за грязной и ржавой дверью секционной. От стен коридора второго подвала больницы осталась одна арматура, но в вездесущем мраке невозможно было рассмотреть, что находится за ее решеткой. Мужчине казалось, что он снова слышал глухие, нечеловеческие голоса. А потом он увидел это – очередного несуразного омерзительного монстра. Тварь висела на арматуре, зацепившись за нее костлявыми деформированными руками, локти которых были вывернуты наизнанку. Лицо – точнее, его подобие – было черным и жутко деформированным, как поврежденная тяжелой гангреной конечность. Вместо ног, словно оторванных почти под корень, у существа были лишь потемневшие, будто обожженные, культи. Его тело обматывали грязные бинты, покрытые желтыми пятнами гноя, вытекшего из лопнувших нарывов. Повязки намертво присохли к розовой сочащейся коже. Все это наводило на мысли о невыносимой боли, когда нарывы лопаются, либо когда приходится отрывать присохшие бинты от ран. Казалось, одно движение этого существа – и его кожа лопнет с отвратительным треском, жесткий бинт врежется в отекшие кожные складки, из язв брызнет гной, и оно взвоет от боли, как человек, с которого живьем сдирают кожу. От этих образов в сознании по кишкам проходила невыносимая судорога. Удивительно, что при всем отвращении Томас подумал о страданиях монстра и, достав пистолет, постарался прицелиться в голову, чтобы оборвать его муки как можно быстрее. Эта мысль о сострадании к чему-то столь тошнотворному и чужеродному даже вызвала улыбку, мелькнувшую на долю секунды на лице полисмена. Не оборачиваясь на сорвавшийся с ржавых прутьев труп, Гуччи поспешил к двери без каких-либо табличек в конце того, что осталось от коридора.