Каждый вечер я нежно и тщательно расчёсываю свои волосы, стоя к окну спиной. Я не боюсь обернуться. Я просто знаю, что ты смотришь. И это приятно напрягает.
18 мин, 9 сек 17065
Он материализуется, и я со спокойной совестью могу его обнять.
— Хорошо, что я не дышу, — сипловато, но громко произносит он, но в ответ даже не дотрагивается.
— Ты никогда никого не обнимал? — тыкаю его в плечо и обиженно отворачиваюсь. Он испуганно шарахается от меня.
Я громко цокаю и машу на него рукой: вали, мол. Но моё лицо озаряет совершенно дурацкая и глупейшая улыбка (щёки аж болят), когда невероятно гибкие руки притягивают моё тело спиной к плоской груди. Даже не пытаюсь вырваться.
Но…
— Нет, — распутываюсь.
Повернувшись, снова прижимаю к себе, одну его руку кладу себе на спину, другую — на талию.
— И так стоять? — он переходит на шёпот.
— И так стоять, — тоже шепчу.
Бабочки в моей голове, животе, груди всё никак не хотят успокоиться.
— Знаешь, что самое странное? — теперь его голос напоминает морской бриз. Спокойный и лёгкий.
Сегодня 14 февраля. И я сижу, ем и пью что-то, сделанное самим Слендером, за столом на кухне — напротив повара.
Что ещё может быть странного?
— … Я до сих пор не знаю твоего имени.
— Мкгхм. Ты есть не будешь?
— Чем? И ты не ответила.
Не знаю, почему, но мне не очень хочется говорить ему имя. Пожимаю плечами.
— Скажи, сделай мне подарок? — он подпирает подбородок ладонями и в упор глядит на меня.
Пусть я не вижу его глаз, но мне очень страшно и хорошо одновременно. Наверное, я боюсь неизвестности больше, чем чего-либо конкретного.
Колет висок. Потираю его и хмуро смотрю на первого небезразличного мне… Слендера.
— Это ты шалишь? Чуть больно.
— Нет.
Мне показалось, или он испугался?
— Опустим расчёску. Это мой настоящий подарок, — он протягивает бумажный свёрток.
В ответ я молча даю ему такой же, и, мне кажется, одна и та же мысль проскакивает у нас в головах. Одновременно разворачиваем. И меня захлёстывает волна любви, едва я вижу пастельно-голубой шифоновый шарф. Что удивительно: я подарила ему лиственно-зелёный платок на шею. Мы тут же завязываем друг другу подарки.
— Будешь… — начинаем и осекаемся.
«Ну, хоть в лесу он не так приметен будет, пока ловит всяких глупых дурачков,» — мило улыбаюсь я ему.
Что думает он, я не знаю. И не хочу угадывать, потому что чувствую где-то внутри острую боль по затылку. Мой бедный и бледный друг ужасно пугается, когда я падаю на колени, схватившись за голову.
— Ты устала… Очень устала. Иди сюда.
Слендер перемещает меня в постель, накрывает одеялом и устраивается рядом. Неожиданно тёплый и успокаивающий, как чай с ромашкой. Я пристально смотрю на него, морщась время от времени.
— Я вообще не сплю, не жди, — мягко забрасывает он на меня одну руку и легко разворачивает к себе спиной.
Потом прижимает к груди. Не устаю удивляться силе этого тощего существа…
С другой стороны, жаль, что он не спит.
Закрыв глаза и поёрзав, положив другую его руку себе под голову я бормочу:
— Эмили.
И падаю. Я всегда падаю, стоит мне уснуть.
Проснувшись, я осознаю, что совсем одна. Встаю. Сначала читаю книги и ем. Потом смотрю унылые сериалы. Рисую. Делаю себе список того, что хочу сделать. Готовлю. Сплю. Пою. Убираюсь. Ем. Танцую под музыку из проехавшего мимо авто.
Пару раз виски вроде начинают завывать, и тогда меня посещает паника.
После звонка соседей — когда оказывается, что я говорю сама с собой и зову кого-то — я, не мешкая, хватаю ту самую расчёску и впервые за несколько дней самостоятельно причёсываюсь. Отключаю все электроприборы и жду.
— Эмили?
Вздрагиваю и разворачиваюсь. На нём мой зелёный платок. Это так приятно…
— Так долго? Мне нехорошо…
— Ты заболела?
Почему-то у меня ощущение, что он знает, что со мной.
— Нет. Ты был… на охоте?
— У семьи. Виделся с братцами и отцом.
— Всё хорошо?
— Да. Погоди, я вернусь. Дай несколько минут.
Слендер исчезает с хлопком. Внутри меня нарастает тревога. Вдруг я начинаю кашлять. Упав на бок, я едва различаю тонкого человека, всего в крови, склонившегося надо мной.
— Я умираю… — хриплю.
— Я знаю.
Ледяной рокочущий смех режет уши. Тонкий щёлкает чем-то за моей спиной, и становится легче.
Он отрезал волосы.
— Я сам всё сделаю, если у него не получается, — бормочет.
— Слендер? Зачем? — у меня настолько убитый голос.
— Хм, попутала, так даже лучше…
Меня корчит боль. Так нельзя. Но поделать ничего не могу. От непонимания ещё хуже.
Он садится возле меня и наблюдает.
— Думаешь, я такой дурак? Решил оставить тебя жить? Или что утратил возможность контролировать чужой разум? Да ты представь, сколько тебе жить осталось. Странно, что ты вообще ещё имя своё помнишь.
Что-то не так. Но я не могу понять, что именно. Я вдруг начинаю безумно бояться, потом хохотать, потом биться в конвульсиях. Рядом стоят мои родители и говорят, что я была их гордостью. Младший брат нарезает по комнате круги на велосипеде, который я подарила ему на пятилетие. Олли… Прыгает на моей постели и кричит, что это теперь её квартира.
Так же быстро все исчезают. Начинаются воспоминания.
— Хорошо, что я не дышу, — сипловато, но громко произносит он, но в ответ даже не дотрагивается.
— Ты никогда никого не обнимал? — тыкаю его в плечо и обиженно отворачиваюсь. Он испуганно шарахается от меня.
Я громко цокаю и машу на него рукой: вали, мол. Но моё лицо озаряет совершенно дурацкая и глупейшая улыбка (щёки аж болят), когда невероятно гибкие руки притягивают моё тело спиной к плоской груди. Даже не пытаюсь вырваться.
Но…
— Нет, — распутываюсь.
Повернувшись, снова прижимаю к себе, одну его руку кладу себе на спину, другую — на талию.
— И так стоять? — он переходит на шёпот.
— И так стоять, — тоже шепчу.
Бабочки в моей голове, животе, груди всё никак не хотят успокоиться.
— Знаешь, что самое странное? — теперь его голос напоминает морской бриз. Спокойный и лёгкий.
Сегодня 14 февраля. И я сижу, ем и пью что-то, сделанное самим Слендером, за столом на кухне — напротив повара.
Что ещё может быть странного?
— … Я до сих пор не знаю твоего имени.
— Мкгхм. Ты есть не будешь?
— Чем? И ты не ответила.
Не знаю, почему, но мне не очень хочется говорить ему имя. Пожимаю плечами.
— Скажи, сделай мне подарок? — он подпирает подбородок ладонями и в упор глядит на меня.
Пусть я не вижу его глаз, но мне очень страшно и хорошо одновременно. Наверное, я боюсь неизвестности больше, чем чего-либо конкретного.
Колет висок. Потираю его и хмуро смотрю на первого небезразличного мне… Слендера.
— Это ты шалишь? Чуть больно.
— Нет.
Мне показалось, или он испугался?
— Опустим расчёску. Это мой настоящий подарок, — он протягивает бумажный свёрток.
В ответ я молча даю ему такой же, и, мне кажется, одна и та же мысль проскакивает у нас в головах. Одновременно разворачиваем. И меня захлёстывает волна любви, едва я вижу пастельно-голубой шифоновый шарф. Что удивительно: я подарила ему лиственно-зелёный платок на шею. Мы тут же завязываем друг другу подарки.
— Будешь… — начинаем и осекаемся.
«Ну, хоть в лесу он не так приметен будет, пока ловит всяких глупых дурачков,» — мило улыбаюсь я ему.
Что думает он, я не знаю. И не хочу угадывать, потому что чувствую где-то внутри острую боль по затылку. Мой бедный и бледный друг ужасно пугается, когда я падаю на колени, схватившись за голову.
— Ты устала… Очень устала. Иди сюда.
Слендер перемещает меня в постель, накрывает одеялом и устраивается рядом. Неожиданно тёплый и успокаивающий, как чай с ромашкой. Я пристально смотрю на него, морщась время от времени.
— Я вообще не сплю, не жди, — мягко забрасывает он на меня одну руку и легко разворачивает к себе спиной.
Потом прижимает к груди. Не устаю удивляться силе этого тощего существа…
С другой стороны, жаль, что он не спит.
Закрыв глаза и поёрзав, положив другую его руку себе под голову я бормочу:
— Эмили.
И падаю. Я всегда падаю, стоит мне уснуть.
Проснувшись, я осознаю, что совсем одна. Встаю. Сначала читаю книги и ем. Потом смотрю унылые сериалы. Рисую. Делаю себе список того, что хочу сделать. Готовлю. Сплю. Пою. Убираюсь. Ем. Танцую под музыку из проехавшего мимо авто.
Пару раз виски вроде начинают завывать, и тогда меня посещает паника.
После звонка соседей — когда оказывается, что я говорю сама с собой и зову кого-то — я, не мешкая, хватаю ту самую расчёску и впервые за несколько дней самостоятельно причёсываюсь. Отключаю все электроприборы и жду.
— Эмили?
Вздрагиваю и разворачиваюсь. На нём мой зелёный платок. Это так приятно…
— Так долго? Мне нехорошо…
— Ты заболела?
Почему-то у меня ощущение, что он знает, что со мной.
— Нет. Ты был… на охоте?
— У семьи. Виделся с братцами и отцом.
— Всё хорошо?
— Да. Погоди, я вернусь. Дай несколько минут.
Слендер исчезает с хлопком. Внутри меня нарастает тревога. Вдруг я начинаю кашлять. Упав на бок, я едва различаю тонкого человека, всего в крови, склонившегося надо мной.
— Я умираю… — хриплю.
— Я знаю.
Ледяной рокочущий смех режет уши. Тонкий щёлкает чем-то за моей спиной, и становится легче.
Он отрезал волосы.
— Я сам всё сделаю, если у него не получается, — бормочет.
— Слендер? Зачем? — у меня настолько убитый голос.
— Хм, попутала, так даже лучше…
Меня корчит боль. Так нельзя. Но поделать ничего не могу. От непонимания ещё хуже.
Он садится возле меня и наблюдает.
— Думаешь, я такой дурак? Решил оставить тебя жить? Или что утратил возможность контролировать чужой разум? Да ты представь, сколько тебе жить осталось. Странно, что ты вообще ещё имя своё помнишь.
Что-то не так. Но я не могу понять, что именно. Я вдруг начинаю безумно бояться, потом хохотать, потом биться в конвульсиях. Рядом стоят мои родители и говорят, что я была их гордостью. Младший брат нарезает по комнате круги на велосипеде, который я подарила ему на пятилетие. Олли… Прыгает на моей постели и кричит, что это теперь её квартира.
Так же быстро все исчезают. Начинаются воспоминания.
Страница 4 из 5
