Заражение забрало у нее половину лица, беленькое платьице испачкано черной кровью скоропостижно скончавшейся матери. Ручки, маленькие, в многочисленных шрамах, обгоревшие, тянутся к небу. Но она улыбается, ибо верит — спасение пришло, ее муки окончены. И мне тошно, страшно и тошно от той ее детской улыбки…
5 мин, 52 сек 226
Мой кольт «Питон» калибра 0.45 направлен в ее лобик, маленький, объеденный повсеместно гуляющей эпидемией. Я отвернулся, чтоб не видеть этого, и спустил курок. Щелчок, выстрел, шмякнул расплющенный изнутри фрукт, и стук упавшего легкого тела о пыльную землю.
— Аминь, — прошептал я, покидая то место.
За моей спиною раздался сильный грохот — остов не выдержал еще одного порыва пускай и легкого ветерка, и окончательно рухнул, а после — осыпался ржавым прахом. И так всюду. Воздух здесь именно, что ржавый, бурого такого цвета. Куда ни глянь — пепел сгоревшей древесины, медный, металлический прах рассыпающихся, брошенных на произвол судьбы заводов и экипажей, и горы, горы гниющих тел человеческих. Земля уж так насытилась их кровью, что никогда более не сможет принять их.
За синим горизонтом зеленого солнца виднеется чистейшая, черная копоть, заслонившая собою фиолетовые облака — ничему так и не научившись, паровые заводы потихоньку возобновляют свои работы.
«Эта человечность так бесчеловечна!» — тяжело вздохнул я про себя, на секунду позволив себе забыть о том, что кислород в маске моей не вечен. Благо, хоть очки не запотевают. Хотя, что в этом сухом, пропитанным железом, копотью и прахом воздухе может запотеть?
Асфальтированная дорога присыпана металлическим пеплом — он здесь повсюду. Разрушенные дома, остовы машин-экипажей, сошедшие с рельс и преданные коррозии локомотивы — все, все им здесь покрыто, и это вечно зеленое, не знающее ни единого заката солнце, повисшее над фиолетово-синим небом — вот, собственно, и все, что представляет собою наш новый мир.
Если раньше оружие принадлежало солдатам, то теперь оно в наших руках — руках Ордена Спасителей. Чем мы занимаемся? Исцеляем зверьков, обреченных на вечные муки. В ходе войны люди перестали быть людьми, вернулись к звериным своим истокам. То, что не умерло от заражений и эпидемии, осталось на нашей совести. Они сами молят о спасении, а нам лишь остается просто спустить курок. Даровать спасение — это самое мерзкое, что только может быть в должности священника!
Медный крест с циферблатом в центре, висящий на моей шее, начал вибрировать, задергался, стрелки зашевелились, показывая высокий уровень Праха. Я повернул назад — в той стороне уж во всю зверствует чума, выживших однозначно нет.
Внезапно раздался дикий крик, три выстрела подряд, звон бьющегося стекла и истошный вопль. Тишина. При этих звуках я содрогнулся — столь неожиданными, пронзительными они были. Невзирая на то, что это верх неосмотрительности, я двинулся на звук — если там есть выжившие, то я хотя бы должен знать этих героев. Или мерзавцев. Крепко сжав кольт, который крепился цепочкой к поясу моей плащ-робы, я двинулся в направлении прогремевших выстрелов.
Это была часовня родом из не так давно минувшего ХVIII века, уже порядком изъеденная коррозией. Обрушившийся с крыши ее крест валялся рядом, как мусор какой, натрое треснувший, а неподалеку можно было найти присыпанные Прахом огромные, разбитые настенные часы. А кладбище позади — я не мог на это смотреть. Могилы разрыты, надгробья разбиты, завалены, уничтожены. Мясо, любое, пускай и трупное — вот, чем они питаются теперь.
Стук хромающих шагов, одна нога деревянная. Смешок сорвался на кашель. Я обернулся — передо мною, на входе в часовню, стояла невысокого роста фигура. Правого глаза нет — то ли глазное яблоко выпало, то ли еще что. Одну ногу заменяла вшитая в разлагающуюся кожу деревянная трость. Вместо левой руки — раздолбанный, разболтанный протез, жутко скрипящий при каждом движении. И он обвис, просто без толку болтался, да и все. В рабочей руке же он сжимал кольт вроде моего. Само тело было укутано в бурый, под цвет воздуха, плащ. Видны очертания огромного горба, который, к тому же, еще и колышется в такт шагам, и издает противные утробные урчания. Рот, почти что беззубый, перекошен от дикой, довольной улыбки, а губы перепачканы белым гноем, черною кровью и серым таким, смердящим веществом. Прочем, смердело здесь от всего. Вот такими стали наши люди теперь — либо ищут спасения, либо же себе подобных.
Это создание, когда-то бывшее человеком, все приближалось ко мне. Безумный, тупой, страшный, прерывающийся кашлем, смех. Кольт вскинут, курок спущен. Щелк, и конец.
Упокойся с миром, заблудшее дитя.
Разрывные пули — не шутка: голова существа, подобно большому арбузу, попросту лопнула и обдала все вокруг черными брызгами, а останки обезглавленного тело грузно ухнули на пол полуразрушенной часовни.
Я хотел, хотел исповедаться, помолиться у алтаря Всевышнему, попросить у него прощение за все, что творилось вокруг, потому, несмотря на то, что это здание могло в любую секунду рухнуть, я направился к нему, вглубь, в некогда Божий, а ныне — дьявольский дом.
Стены забрызганы почерневшей от ржавого, затхлого воздуха, кровью. Всюду витает это ощущение пустоты, бездны, безысходности. Окно-мозаика с отцом нашим Иисусом попросту выбито, а те осколки, что еще остались, отсвечивают едким зеленым бликом.
— Аминь, — прошептал я, покидая то место.
За моей спиною раздался сильный грохот — остов не выдержал еще одного порыва пускай и легкого ветерка, и окончательно рухнул, а после — осыпался ржавым прахом. И так всюду. Воздух здесь именно, что ржавый, бурого такого цвета. Куда ни глянь — пепел сгоревшей древесины, медный, металлический прах рассыпающихся, брошенных на произвол судьбы заводов и экипажей, и горы, горы гниющих тел человеческих. Земля уж так насытилась их кровью, что никогда более не сможет принять их.
За синим горизонтом зеленого солнца виднеется чистейшая, черная копоть, заслонившая собою фиолетовые облака — ничему так и не научившись, паровые заводы потихоньку возобновляют свои работы.
«Эта человечность так бесчеловечна!» — тяжело вздохнул я про себя, на секунду позволив себе забыть о том, что кислород в маске моей не вечен. Благо, хоть очки не запотевают. Хотя, что в этом сухом, пропитанным железом, копотью и прахом воздухе может запотеть?
Асфальтированная дорога присыпана металлическим пеплом — он здесь повсюду. Разрушенные дома, остовы машин-экипажей, сошедшие с рельс и преданные коррозии локомотивы — все, все им здесь покрыто, и это вечно зеленое, не знающее ни единого заката солнце, повисшее над фиолетово-синим небом — вот, собственно, и все, что представляет собою наш новый мир.
Если раньше оружие принадлежало солдатам, то теперь оно в наших руках — руках Ордена Спасителей. Чем мы занимаемся? Исцеляем зверьков, обреченных на вечные муки. В ходе войны люди перестали быть людьми, вернулись к звериным своим истокам. То, что не умерло от заражений и эпидемии, осталось на нашей совести. Они сами молят о спасении, а нам лишь остается просто спустить курок. Даровать спасение — это самое мерзкое, что только может быть в должности священника!
Медный крест с циферблатом в центре, висящий на моей шее, начал вибрировать, задергался, стрелки зашевелились, показывая высокий уровень Праха. Я повернул назад — в той стороне уж во всю зверствует чума, выживших однозначно нет.
Внезапно раздался дикий крик, три выстрела подряд, звон бьющегося стекла и истошный вопль. Тишина. При этих звуках я содрогнулся — столь неожиданными, пронзительными они были. Невзирая на то, что это верх неосмотрительности, я двинулся на звук — если там есть выжившие, то я хотя бы должен знать этих героев. Или мерзавцев. Крепко сжав кольт, который крепился цепочкой к поясу моей плащ-робы, я двинулся в направлении прогремевших выстрелов.
Это была часовня родом из не так давно минувшего ХVIII века, уже порядком изъеденная коррозией. Обрушившийся с крыши ее крест валялся рядом, как мусор какой, натрое треснувший, а неподалеку можно было найти присыпанные Прахом огромные, разбитые настенные часы. А кладбище позади — я не мог на это смотреть. Могилы разрыты, надгробья разбиты, завалены, уничтожены. Мясо, любое, пускай и трупное — вот, чем они питаются теперь.
Стук хромающих шагов, одна нога деревянная. Смешок сорвался на кашель. Я обернулся — передо мною, на входе в часовню, стояла невысокого роста фигура. Правого глаза нет — то ли глазное яблоко выпало, то ли еще что. Одну ногу заменяла вшитая в разлагающуюся кожу деревянная трость. Вместо левой руки — раздолбанный, разболтанный протез, жутко скрипящий при каждом движении. И он обвис, просто без толку болтался, да и все. В рабочей руке же он сжимал кольт вроде моего. Само тело было укутано в бурый, под цвет воздуха, плащ. Видны очертания огромного горба, который, к тому же, еще и колышется в такт шагам, и издает противные утробные урчания. Рот, почти что беззубый, перекошен от дикой, довольной улыбки, а губы перепачканы белым гноем, черною кровью и серым таким, смердящим веществом. Прочем, смердело здесь от всего. Вот такими стали наши люди теперь — либо ищут спасения, либо же себе подобных.
Это создание, когда-то бывшее человеком, все приближалось ко мне. Безумный, тупой, страшный, прерывающийся кашлем, смех. Кольт вскинут, курок спущен. Щелк, и конец.
Упокойся с миром, заблудшее дитя.
Разрывные пули — не шутка: голова существа, подобно большому арбузу, попросту лопнула и обдала все вокруг черными брызгами, а останки обезглавленного тело грузно ухнули на пол полуразрушенной часовни.
Я хотел, хотел исповедаться, помолиться у алтаря Всевышнему, попросить у него прощение за все, что творилось вокруг, потому, несмотря на то, что это здание могло в любую секунду рухнуть, я направился к нему, вглубь, в некогда Божий, а ныне — дьявольский дом.
Стены забрызганы почерневшей от ржавого, затхлого воздуха, кровью. Всюду витает это ощущение пустоты, бездны, безысходности. Окно-мозаика с отцом нашим Иисусом попросту выбито, а те осколки, что еще остались, отсвечивают едким зеленым бликом.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 2
