Я безумно люблю лес. Люблю ходить по мокрой от росы траве, вдыхать живительный воздух хвойных лесов, любоваться на величественные корабельные сосны и кроны дубов…
16 мин, 29 сек 15848
Люблю шероховатые стволы молодых березок и шелест ветвей тревожных осин. По-детски радуюсь каждому найденному грибу, каждой ягодке. Восторженно смотрю на снующих в траве полевых мышей и сусликов, а если повезет, то можно увидеть длинноухого серого зверька, деловито скребущего кору молодых деревьев. Это своего рода хобби мне привил мой старый школьный друг Валерка, когда я был уже в шаге от того, чтобы покончить с жизнью.
Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатострофе. Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз.
Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой, в общем-то, уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего.
Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме.
Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы, чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки, смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то, чем я обладал на тот момент.
Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану, и дверь я так и не открыл.
В очередной такой часов в пять утра в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто-напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шиворот и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку». А мне было даже не интересно, куда меня везут. «Скорее всего, в дурку», — подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства.
Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна, и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха, обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженые волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос.
Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла.
Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутерброд с уже набежавшими на него муравьями и протянул мне кружку с чаем.
И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся, как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод.
Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы.
Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И, конечно же, не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты, и за все годы еще ни разу не заблудился.
Но уныние, так прочно поселившееся у меня в груди, не хотело так просто расставаться с насиженным местом. Нет-нет да накатывала волна обреченности и горя, да так сильно, что хотелось выть, кататься по полу и рвать на себе волосы.
Окончательное свое исцеление я нашел в забытой Богом деревушке, на которую я набрел во время своих странствий. Постучав в первый попавшийся домишко, я хотел попросить у сельчанина воды и спросить, где тут места погрибнее. Деревенские охотно делятся такой информацией в отличии от жадных грибников с пригородного поезда.
Ожидал я увидеть типичную для таких мест какую-нибудь пропитую рожу местного самогонщика или вздорную деревенскую бабищу необъятных размеров, но в дверном проеме появилась высокая черная фигура в длиннополом одеянии и четырехгранном головном уборе, обозначавшем принадлежность к духовному сану.
Монах выслушал мою просьбу и тяжело вздохнул.
— Земля тут уже давно не родит, — сокрушенно покачал он головой.
— А воды, да, конечно, проходите…
Я послушно зашел в прохладные сени и остановился. Обычно в дом меня никогда не приглашали, а выносили стакан воды к крыльцу. Но монах махнул мне рукой, приглашая пройти дальше. Робко присев на краешек кухонной скамьи, я ждал, пока мне нальют живительной влаги, и потихоньку осматривался.
Дом сельского священника поражал своей простотой и даже убогостью. Видимо, самой дорогой здесь вещью после копеечных иконок была резная по краям доска с выжженным на ней текстом двух псалмов.
«Да воскреснет Бог, — начал читать я, — и расточатся врази Его». Расточатся врази — что за странный язык был у наших предков… Расточатся врази, хе-хе.
Черная хандра, душераздирающая депрессия пришли ко мне, когда несколько лет назад раздался звонок из областного морга. Будничным тоном меня попросили прийти на опознание жены и детей, погибших в ужасной автокатострофе. Моя Женечка с близнецами ехали домой от тещи, когда в автобус маршрута Чебоксары — Ульяновск врезался бензовоз.
Я помню, как сбегал вниз по ступеням в подвальное помещение, помню ряды бетонных «кроватей» с небольшими углублениями. Помню, как встретили меня жуткими улыбками обнаженных зубов Анечка и Максим. Губы и часть лиц были пожраны пламенем. Помню, как я рыдал у жены на груди, которой, в общем-то, уже и не было, вместо нее руки упирались в изломанный костяк ребер и грудной клетки. И больше не помнил уже ничего.
Психологи, по которым без устали таскала меня вся родня, сказали, что именно это и спасло меня от полного помешательства. Услужливый мозг просто отключил картинку, дабы я не закончил свои дни в сумасшедшем доме.
Но я уже был недалек от этого. Я сутками лежал на диване, не ел и не пил, еле находя в себе силы, чтобы добраться до туалета. Работы я лишился, опустевшая квартира превратилась в помойку. Горы бутылок из-под водки, смрадный запах немытого тела и мысли о петле — вот то, чем я обладал на тот момент.
Валерка приходил каждый день. Стучался, кричал, ругался, часами просиживал под дверью, но мне было абсолютно по барабану, и дверь я так и не открыл.
В очередной такой часов в пять утра в подъезде раздался страшный грохот. Мою входную дверь Валера просто-напросто снес с петель. Распинывая бутылки и хрустя осколками, он взял меня за шиворот и стащил с дивана. Почти волоком тащил он меня по лестничным пролетам и запихнул в свою «копейку». А мне было даже не интересно, куда меня везут. «Скорее всего, в дурку», — подумал я, но и эта мысль не принесла мне никакого беспокойства.
Однако мы выехали за черту города и продолжили свой путь. Валерка приоткрыл окна, и я стал ловить себя на мысли, что мне нравится поток воздуха, обдувающий лицо и ерошащий давно не стриженые волосы. Остановились мы в лесу. Друг прислонил меня к стволу исполинской сосны, разложил на пакете бутерброды и открыл термос.
Мы молчали. Молчали часа два, слушая пение птиц, скрип сосен и стук неугомонного дятла.
Заботливый товарищ почти впихнул мне в рот бутерброд с уже набежавшими на него муравьями и протянул мне кружку с чаем.
И тут меня прорвало. С набитым ртом, задыхаясь и захлебываясь, я разревелся, как годовалый ребенок. Бьюсь об заклад, что такой истерики сосновый бор еще не видел. Я ревел и жрал бутерброды пачками, внезапно ощутив звериный голод.
Ночевать мы остались там же, греясь у костра и подъедая Валеркины запасы.
Так началось мое выздоровление. Я взбодрился, стал следить за собой и своим жилищем. И, конечно же, не упускал возможности съездить лишний раз на лоно природы. Ездил я уже один, сам выбирая маршруты, и за все годы еще ни разу не заблудился.
Но уныние, так прочно поселившееся у меня в груди, не хотело так просто расставаться с насиженным местом. Нет-нет да накатывала волна обреченности и горя, да так сильно, что хотелось выть, кататься по полу и рвать на себе волосы.
Окончательное свое исцеление я нашел в забытой Богом деревушке, на которую я набрел во время своих странствий. Постучав в первый попавшийся домишко, я хотел попросить у сельчанина воды и спросить, где тут места погрибнее. Деревенские охотно делятся такой информацией в отличии от жадных грибников с пригородного поезда.
Ожидал я увидеть типичную для таких мест какую-нибудь пропитую рожу местного самогонщика или вздорную деревенскую бабищу необъятных размеров, но в дверном проеме появилась высокая черная фигура в длиннополом одеянии и четырехгранном головном уборе, обозначавшем принадлежность к духовному сану.
Монах выслушал мою просьбу и тяжело вздохнул.
— Земля тут уже давно не родит, — сокрушенно покачал он головой.
— А воды, да, конечно, проходите…
Я послушно зашел в прохладные сени и остановился. Обычно в дом меня никогда не приглашали, а выносили стакан воды к крыльцу. Но монах махнул мне рукой, приглашая пройти дальше. Робко присев на краешек кухонной скамьи, я ждал, пока мне нальют живительной влаги, и потихоньку осматривался.
Дом сельского священника поражал своей простотой и даже убогостью. Видимо, самой дорогой здесь вещью после копеечных иконок была резная по краям доска с выжженным на ней текстом двух псалмов.
«Да воскреснет Бог, — начал читать я, — и расточатся врази Его». Расточатся врази — что за странный язык был у наших предков… Расточатся врази, хе-хе.
Страница 1 из 5
