Фандом: Ориджиналы. Пришла весна. Король Хаурун собирается в дальний путь и берёт с собой самых верных своих приближённых.
85 мин, 52 сек 9633
— Не знаю, — просто ответил министр и замолк, отведя глаза.
Взявшись за еду, Толя на некоторое время забыл обо всём, даже шум в трактире не так тревожил усталый слух. Но внезапно сквозь стук кружек и полупьяный гам пробился звук, от которого у менестреля по спине пробежалась сладкая холодная щекотка, — звенящий аккорд, взятый на лютне. Гам всколыхнулся и начал спадать, и тогда вслед за первым аккордом раздались следующие. Толя уронил обглоданную кость в тарелку с остатками бульона, но сам этого не заметил, весь превратившись в слух.
Аккорды звенели быстро и весело, и наконец над головами посетителей трактира взвился звонкий девичий голосок.
— Поп Мартин Скотт
Был толстым как кот,
Был толще, чем бочка с вином.
Он выпить любил,
А если не пил,
То думать мог только о том,
Что у соседа в погребе есть
Бочка эля одна,
Чудесного эля, каким до сих пор
Страна, к несчастью, бедна.
Толя, на первых строчках примёрзший к скамейке, под конец куплета уже смог оценить и голос, и текст как божественно прекрасные. Невидимая ему исполнительница тем временем продолжала петь:
И ночью вот
Залез Мартин Скотт
В погреб к соседу тому
И, выпив эль,
Как будто в постель
Рухнул, уснув на полу.
А утром страшной картина была:
Жена соседа того
Граблями Мартина загребла
И вытрясла дух из него!
Грянул такой взрыв дикого хохота, что, казалось, затряслись стены. Девушка вела аккомпанемент до тех пор, пока шум опять не начал стихать, и запела снова:
В другой же раз
В полуденный час
Отправился поп на базар,
Купил там таз,
Сверкающий таз,
Понёс он домой свой товар.
А полдень жарким был, боже спаси,
На голову таз он надел
И так, не видя ни зги на пути,
В канаву наш поп загремел!
Кто-то хватил по столу кружкой так, что она раскололась; кто-то просто, поперхнувшись, колотил себя в грудь; кто-то вытирал выступившие слёзы. Хаурун, не удержавшись, фыркнул. Лия стыдливо прикрыла рот ладошкой и захихикала. Толя блаженно улыбался, сам не зная, отчего.
После душераздирающей истории о том, как поп пел непристойные стихи на мотив литургии и попался архиепископу, голос замолк и был слышен только перебор струн, который изменил темп и стал более медленным и лиричным. Девушка запела снова, но теперь приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Потянуло дыханьем осенним,
Ветер зимний уносит слова.
Так должно быть, мы то не изменим,
На ресницах искрится слеза.
Где живёшь ты, укрыто всё снегом,
Ну а реки окованы льдом.
Так должно быть, мы то не изменим,
Грусть таится во взгляде твоём.
Солнца луч моё сердце согреет,
Дождь прольётся опять по весне.
Так должно быть, огонь этот мир переменит,
И надежда живёт в том огне…
Примерно на середине песни Толя уловил недовольные голоса, а под конец раздался недовольный выкрик:
— Развела тягомотину! Эй, спой про попа!
Аккомпанемент оборвался.
— Я же уже пела про попа…
— Ну так ещё спой, язык, что ли, оторвётся?
Толя сам не заметил, что встаёт из-за стола. На спутников своих он не оглянулся, пробираясь к тому месту, где закипала ссора. Что-то подсказывало ему, что через минуту незнакомку вышвырнут за дверь.
И наконец он увидел её.
Возле очага на табурете сидела девушка в синем, прямыми складкам спадающем платье и тёмно-фиолетовом плаще, застёгнутом под горлом блестящей серебряной заколкой. Девушка держала лютню, правой рукой прижав струны. Её длинные распущенные волосы её были такими рыжими, что, когда на них падали блики огня, казались горящими. Сейчас её брови были нахмурены, а губа закушена, и смотрела она в сторону, на ближайший стол, за которым расположилась полупьяная компания. Девушку оглядывали не стесняясь, и, распознав эти взгляды, Толя понял, что ошибался: её не выкинут, а наоборот не выпустят.
— Чего, красотуля, ответить нечего? А ну-ка, пой давай!
Рыжая повернулась, на поясе блеснул кинжал. Незамеченный пока Толя коснулся рукояти своей шпаги и порадовался, что послушал министра и захватил её в зал.
— Я свободный менестрель, — твёрдо сказала девушка в то время как глаза её метали молнии, — меня никто не может заставлять или удерживать! Неделю назад в Берраме все приняли это как данность!
Дожёвывая кусок, из-за стола поднялся наголо бритый мужик, засучил рукава.
— «Неделю назад в Берраме» — это ты не здесь будешь рассказывать, до Беррама две недели ехать, ты, маленькая врунишка.
Толя оказался прямо на его пути, между ним и девушкой, и тут же в трактире стало так тихо, что было слышно, как капает на пол эль из перевёрнутого кувшина. Менестрель смотрел прямо в глубоко посаженные острые глаза мужика, судя по всему, ремесленника, и сам при этом кожей чувствовал направленные на него взгляды, выделяя из них взгляды друзей.
— Простите, сударь, мне показалось, что вы только что оскорбили эту даму? — прозвучал в тишине голос менестреля.
— Не показалось, — признал ремесленник и вдруг заорал: — Ты кому дорогу перешёл, дурик лохматый?!
Взявшись за еду, Толя на некоторое время забыл обо всём, даже шум в трактире не так тревожил усталый слух. Но внезапно сквозь стук кружек и полупьяный гам пробился звук, от которого у менестреля по спине пробежалась сладкая холодная щекотка, — звенящий аккорд, взятый на лютне. Гам всколыхнулся и начал спадать, и тогда вслед за первым аккордом раздались следующие. Толя уронил обглоданную кость в тарелку с остатками бульона, но сам этого не заметил, весь превратившись в слух.
Аккорды звенели быстро и весело, и наконец над головами посетителей трактира взвился звонкий девичий голосок.
— Поп Мартин Скотт
Был толстым как кот,
Был толще, чем бочка с вином.
Он выпить любил,
А если не пил,
То думать мог только о том,
Что у соседа в погребе есть
Бочка эля одна,
Чудесного эля, каким до сих пор
Страна, к несчастью, бедна.
Толя, на первых строчках примёрзший к скамейке, под конец куплета уже смог оценить и голос, и текст как божественно прекрасные. Невидимая ему исполнительница тем временем продолжала петь:
И ночью вот
Залез Мартин Скотт
В погреб к соседу тому
И, выпив эль,
Как будто в постель
Рухнул, уснув на полу.
А утром страшной картина была:
Жена соседа того
Граблями Мартина загребла
И вытрясла дух из него!
Грянул такой взрыв дикого хохота, что, казалось, затряслись стены. Девушка вела аккомпанемент до тех пор, пока шум опять не начал стихать, и запела снова:
В другой же раз
В полуденный час
Отправился поп на базар,
Купил там таз,
Сверкающий таз,
Понёс он домой свой товар.
А полдень жарким был, боже спаси,
На голову таз он надел
И так, не видя ни зги на пути,
В канаву наш поп загремел!
Кто-то хватил по столу кружкой так, что она раскололась; кто-то просто, поперхнувшись, колотил себя в грудь; кто-то вытирал выступившие слёзы. Хаурун, не удержавшись, фыркнул. Лия стыдливо прикрыла рот ладошкой и захихикала. Толя блаженно улыбался, сам не зная, отчего.
После душераздирающей истории о том, как поп пел непристойные стихи на мотив литургии и попался архиепископу, голос замолк и был слышен только перебор струн, который изменил темп и стал более медленным и лиричным. Девушка запела снова, но теперь приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.
— Потянуло дыханьем осенним,
Ветер зимний уносит слова.
Так должно быть, мы то не изменим,
На ресницах искрится слеза.
Где живёшь ты, укрыто всё снегом,
Ну а реки окованы льдом.
Так должно быть, мы то не изменим,
Грусть таится во взгляде твоём.
Солнца луч моё сердце согреет,
Дождь прольётся опять по весне.
Так должно быть, огонь этот мир переменит,
И надежда живёт в том огне…
Примерно на середине песни Толя уловил недовольные голоса, а под конец раздался недовольный выкрик:
— Развела тягомотину! Эй, спой про попа!
Аккомпанемент оборвался.
— Я же уже пела про попа…
— Ну так ещё спой, язык, что ли, оторвётся?
Толя сам не заметил, что встаёт из-за стола. На спутников своих он не оглянулся, пробираясь к тому месту, где закипала ссора. Что-то подсказывало ему, что через минуту незнакомку вышвырнут за дверь.
И наконец он увидел её.
Возле очага на табурете сидела девушка в синем, прямыми складкам спадающем платье и тёмно-фиолетовом плаще, застёгнутом под горлом блестящей серебряной заколкой. Девушка держала лютню, правой рукой прижав струны. Её длинные распущенные волосы её были такими рыжими, что, когда на них падали блики огня, казались горящими. Сейчас её брови были нахмурены, а губа закушена, и смотрела она в сторону, на ближайший стол, за которым расположилась полупьяная компания. Девушку оглядывали не стесняясь, и, распознав эти взгляды, Толя понял, что ошибался: её не выкинут, а наоборот не выпустят.
— Чего, красотуля, ответить нечего? А ну-ка, пой давай!
Рыжая повернулась, на поясе блеснул кинжал. Незамеченный пока Толя коснулся рукояти своей шпаги и порадовался, что послушал министра и захватил её в зал.
— Я свободный менестрель, — твёрдо сказала девушка в то время как глаза её метали молнии, — меня никто не может заставлять или удерживать! Неделю назад в Берраме все приняли это как данность!
Дожёвывая кусок, из-за стола поднялся наголо бритый мужик, засучил рукава.
— «Неделю назад в Берраме» — это ты не здесь будешь рассказывать, до Беррама две недели ехать, ты, маленькая врунишка.
Толя оказался прямо на его пути, между ним и девушкой, и тут же в трактире стало так тихо, что было слышно, как капает на пол эль из перевёрнутого кувшина. Менестрель смотрел прямо в глубоко посаженные острые глаза мужика, судя по всему, ремесленника, и сам при этом кожей чувствовал направленные на него взгляды, выделяя из них взгляды друзей.
— Простите, сударь, мне показалось, что вы только что оскорбили эту даму? — прозвучал в тишине голос менестреля.
— Не показалось, — признал ремесленник и вдруг заорал: — Ты кому дорогу перешёл, дурик лохматый?!
Страница 19 из 24
