Деда

Шеридана тряхнули, будто тряпичную куклу. Он вскрикнул, и его снова тряхнули. Он услышал, как Деда заботливо спрашивает у мальчика, охота ли тому еще пить; услышал, как мальчик сказал, что да, очень, плохой дядька напугал его так, что в горле совсем пересохло. Затем Шеридан увидел себя перед носом коготь, за долю секунды до того, как тот исчез под подбородком и вонзился гвоздем в шею — толстым, беспощадным, жестоким. Этот гвоздь разорвал глотку быстрее, чем Шеридан сообразил, что произошло, и последнее, что он увидел, прежде чем провалиться в черноту, были мальчик, сложивший ладошки лодочкой и подставивший их под теплую струю точь-в-точь, будучи ребенком, делал это сам Шеридан, подставляя сложенные лодочкой руки под кран, чтобы напиться в знойный летний день — и Деда, нежно, с величавой любовью ерошивший мальчонкины волосинки.