Декабрьская фантасмагория

Глава 37. Исповедь влюбленного пациента

Казначей и его напарник с разбегу плюхнулись на диван. Какузу тут же схватил блокнот и крепко вцепился в него, готовясь обороняться от Хидана. Но беловолосый не спешил воевать за эту вещь, заинтересовавшись письмами, рассыпанными вокруг. Какузу, с подозрением глянув на него, раскрыл блокнот и жадно впился взглядом в аккуратные ровные строчки. А Хидан, не обращая на него внимания, сполз с дивана и с комфортом устроился на полу. Он схватил сразу несколько конвертов и, выбрав наугад, открыл один из них.

Оба углубились в чтение, и в гостиной воцарилась тишина. Потянулись томительные секунды, которые показались притаившемуся в коридоре кукольнику вечностью. Наконец Сасори понял, что больше ждать не может. Он непременно должен узнать, что содержит в себе тот блокнот! А если эти двое будут сопротивляться, он покажет им, что такое настоящее искусство, да так, что этому мальчишке Дейдаре и не снилось. Правда, если Пейн узнает о потасовке из-за блокнота, никому из ее участников мало не покажется… А, пусть! Будь что будет!

Сасори решительно шагнул из коридора на свет. Какузу глянул на него сумасшедшими глазами и прижал блокнот к груди. Хидан же, напротив, призывно замахал рукой:

— Иди сюда, брат! Ты только глянь — вот это чтиво! Никаких романов не надо!

«Кажется, все будет проще, чем ожидалось»… — мелькнула у кукольника мысль, когда он подошел поближе. На блокнот он старался не смотреть, но краем глаза ловил каждое движение Какузу. Чтобы обмануть бдительность казначея, Сасори как ни в чем ни бывало опустился на пол рядом с Хиданом. Едва он уселся, как беловолосый сунул ему в руки зеленоватый конверт.

— На, это тебе, а я пока вот это почитаю! — заявил Хидан, разворачивая извлеченный из розового конверта лист бумаги в клеточку. — А ты, Какузу, чего в этот сборник тостов забурился? Кому нужны эти идиотские посвящения? Все равно мы уже не узнаем, кто это над нами так прикололся. Лучше почитай, что люди пишут! Тут каждый листок — прям крик души, блин…

Какузу только еще сильнее вцепился в блокнот. Настороженный Сасори, следя за ним из-под ресниц, рассеянно уставился на листок, который держал в руке. Но в следующую секунду кукольник, вчитавшись, забыл и о Какузу с Хиданом, и о блокноте… Лист бумаги пересекали плотные строчки, написанные бисерным почерком.

«Дорогой Дедушка Мороз!»

Когда я был маленьким, то просил тебя сделать так, чтобы мне дали новое имя. А то мое такое смешное, что просто обидно. И в оригинале смешное, и в переводе! Особенно ужасно оно выглядит в русском языке…

Помнится, когда я в первый раз попросил тебя о новом имени (мне тогда было 5 лет), ты принес мне в подарок игрушечную собачку и с ней — письмо. Там было написано: «Зачем тебе заботиться о том, как звучит твое имя на других языках? Все равно эти гайдзины понятия не имеют, кто ты такой. Лучше заведи себе нового друга — вот этого пса. Знакомься, его зовут Пак-кун».

Во второй раз я попросил у тебя новое имя, когда мне было 13 лет. К этому времени у меня уже был настоящий пес по имени Пак-кун, но над моим именем все смеялись, как и прежде. В ответ ты принес мне летные очки и с ними — письмо: «Умей при необходимости посмотреть на мир новыми глазами! Тогда ты перестанешь беспокоиться по пустякам».

Но летные очки отстойно смотрелись с повязкой, которой я закрывал лицо, поэтому я подарил их своему товарищу по команде, Учихе Обито. Ему они так понравились, что он носил их не снимая. В том году я и вправду посмотрел на мир новыми глазами. Точнее, новым глазом — это произошло, когда погиб Обито и Рин пересадила мне его шаринган.

И вот сейчас, когда мне уже 28 лет, я снова пишу тебе. Теперь меня знают уже миллионы гайдзинов по всему миру. Так что менять имя мне было бы нецелесообразно. А просьба у меня такая: если нельзя дать мне новое имя, то пускай его хотя бы транскрибируют иначе! Особенно в русском языке. Пусть говорят и пишут не «Какаши», а «Какаси». Тем более что это ближе к оригиналу…

И еще просьба. Не пиши мне больше, ладно? Понимаешь, из-за того, что ты отвечаешь только на мои письма, а больше никому не пишешь, надо мной все смеются еще больше, чем из-за имени. Они не верят мне и думают, что я сам себе написал те письма, что ты мне прислал. Даже Цунаде — и та не верит… Недавно она пригласила меня к себе, якобы на плановое обследование, а сама завела разговор обиняками о всяком таком. О том, как пагубно влияют тяжелые миссии на рассудок шиноби, о последствиях частого попадания под воздействие гэндзюцу, о психических травмах детства и прочем в том же духе. И фразочку странную бросила: «Почему, когда ты говоришь с богом, это называется молитвой, а когда бог говорит с тобой, это называется шизофренией?»

Я же не дурак, я все понимаю… Она считает, что я сумасшедший. Хотя, если честно, я и правда сумасшедший. И знаешь, почему? Потому что она мне безумно нравится. Да-да, именно она: одна из трех великих саннинов, Пятая хокагэ и, наконец, просто красивая дама.