Отец не любил рассказывать, что случилось с его вторым братом. Но еще в детстве из разговоров взрослых Николай узнал, что Гриша («другой папин брат») пропал без вести.
Добавить в моё избранное
29 мин, 25 сек 13173
Гудел поблизости проспект. Редкие прохожие в переулке даже не поднимали головы.
Вот тут Николаю стало уже по-настоящему страшно. Спокойно, приговаривал он про себя, бродя по комнатам и потирая плечи, — дремучие батареи все никак не справлялись с затекшим с улицы холодом. Надо проделать номер с листовками из книжных страниц. Если листовки будут сыпаться постоянно и в большом количестве, кто-нибудь наверняка заинтересуется. Но сначала надо поесть…
Вдруг Николай понял, что боится выключать свет в комнатах и особенно — в коридоре. Окна уже налились темной морозной синью. Ругаясь во весь голос, чтобы заглушить нестерпимую жуткую тишину, оставив включенными везде лампы, он пошел на кухню. Подумав, включил и старое проводное радио — к счастью, оно еще работало, даже вещала радиостанция с каким-то политологическим бухтежом.
Николай жевал крекер, запивая водой, когда радио вдруг умолкло. Тишина стала чудовищной.
— Сука, ну взрослый мужик же, — громко сказал себе Николай.
— Ну какого хера так ссаться?
Схватил прислоненный к ножке стола лом. С ним Николай, как начало темнеть, не расставался: потребность хоть чем-то вооружиться оказалась инстинктивной, на ней сбоил здравый смысл. Выйдя с кухни в коридор, Николай первым делом увидел на стене оборванный провод, что питал радиоприемник. И через миг услышал тихий дробный топоток в ближайшей комнате.
От ужаса ноги ослабели.
Николай уставился на двери встроенного шкафа. Они были закрыты. Да и вряд ли дрянь вылезла оттуда — судя по способности достать чиновников в Москве, перемещается она не столько перебежками, сколько это… телепортацией. И если переместится к счетчику и вырубит свет…
У щитка Николай простоял всю ночь. Переминался с ноги на ногу, перехватывал лом и прислушивался. В комнатах шла некая загадочная деятельность — там тихонько, быстро топотали, скрипели мебелью. Несколько раз Николай был почти уверен, что увидел высунувшиеся из-за косяка маленькие бледные пальчики — будто щупальца или зрительные органы неведомого существа. Один раз что-то холодное отчетливо коснулось шеи, будто проверяя пульс.
— Николай подпрыгнул и закружился на месте. Чуть сам щиток не зацепил.
К утру, когда побледнели окна, Николай был совершенно мокрый, всклокоченный и выдохшийся, никогда в жизни он так не уставал. Должно быть, именно так ощущал себя Хома Брут после первой ночи в запертой церкви. Только у Николая не было защитного круга, да и поможет ли здесь начерченный на полу круг и молитвы?
— Наверняка все это развод для лохов, — истерически хохотнул Николай.
— И круг, и молитвы. Ну что, дрянь, утро настало, посмотрим, как ты устроилась?
Он направил лом загнутым концом вниз и со всего маху саданул по двери шкафа. Доски проломились, лом прошел насквозь. С воплями Николай разнес шкаф и антресоли заодно, повышвыривал пальто, вешалки, старые башмаки, вдребезги расколотил сундуки — у тех только края были окованы железом, а так — картон с клеенкой. Больше в шкафу ничего не обнаружилось.
На минуту Николаю показалось, что он просто слетел с катушек от страха, когда оказался запертым, и все ночные ужасы ему примерещились. Но взгляд его упал на доски на дне шкафа — грубые, неровно уложенные. Он снова замахнулся ломом.
Труп лежал в нише под толстым дощатым настилом. Маленький, высохший, в сандалетках, матроске и синих штанишках. Личико — череп, копна светлых волос. Вот волосы были как живые, будто и не прошло более полувека. Кисти рук у мертвого мальчишки были отрублены. И рядом их не обнаружилось.
— Так-так, — пробормотал Николай, таращась на мертвеца как загипнотизированный. Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.
Перезахоронить его, что ли, подумал Николай, может, отвяжется?
В этот миг заскрежетал ключ в замке. В первом, втором, третьем. Николай бросил лом в нишу с трупом, спешно надел куртку, шапку. В кармане куртки лежали его собственные ключи.
— Ну что, надумал переписать на меня квартиру? — просипел в приотворившуюся дверь дядя Глеб.
— Надумал, — громко сказал Николай.
— Перепишу.
— Я так и знал, мы уладим наши дела тихо, по-семейному, — обрадовался дядя Глеб. Дверь он открыл, но стоял поодаль. Опасался приближаться.
— Вижу, ты уже одет. Молодец, Коля. Выходи давай, прямо сейчас пойдем к нотариусу. Всю жизнь, почитай, у меня дома своего не было. Хоть на старости лет поживу как человек…
— Телефон верни, — сказал Николай.
— Ты выйди сначала.
Вот тут Николаю стало уже по-настоящему страшно. Спокойно, приговаривал он про себя, бродя по комнатам и потирая плечи, — дремучие батареи все никак не справлялись с затекшим с улицы холодом. Надо проделать номер с листовками из книжных страниц. Если листовки будут сыпаться постоянно и в большом количестве, кто-нибудь наверняка заинтересуется. Но сначала надо поесть…
Вдруг Николай понял, что боится выключать свет в комнатах и особенно — в коридоре. Окна уже налились темной морозной синью. Ругаясь во весь голос, чтобы заглушить нестерпимую жуткую тишину, оставив включенными везде лампы, он пошел на кухню. Подумав, включил и старое проводное радио — к счастью, оно еще работало, даже вещала радиостанция с каким-то политологическим бухтежом.
Николай жевал крекер, запивая водой, когда радио вдруг умолкло. Тишина стала чудовищной.
— Сука, ну взрослый мужик же, — громко сказал себе Николай.
— Ну какого хера так ссаться?
Схватил прислоненный к ножке стола лом. С ним Николай, как начало темнеть, не расставался: потребность хоть чем-то вооружиться оказалась инстинктивной, на ней сбоил здравый смысл. Выйдя с кухни в коридор, Николай первым делом увидел на стене оборванный провод, что питал радиоприемник. И через миг услышал тихий дробный топоток в ближайшей комнате.
От ужаса ноги ослабели.
Николай уставился на двери встроенного шкафа. Они были закрыты. Да и вряд ли дрянь вылезла оттуда — судя по способности достать чиновников в Москве, перемещается она не столько перебежками, сколько это… телепортацией. И если переместится к счетчику и вырубит свет…
У щитка Николай простоял всю ночь. Переминался с ноги на ногу, перехватывал лом и прислушивался. В комнатах шла некая загадочная деятельность — там тихонько, быстро топотали, скрипели мебелью. Несколько раз Николай был почти уверен, что увидел высунувшиеся из-за косяка маленькие бледные пальчики — будто щупальца или зрительные органы неведомого существа. Один раз что-то холодное отчетливо коснулось шеи, будто проверяя пульс.
— Николай подпрыгнул и закружился на месте. Чуть сам щиток не зацепил.
К утру, когда побледнели окна, Николай был совершенно мокрый, всклокоченный и выдохшийся, никогда в жизни он так не уставал. Должно быть, именно так ощущал себя Хома Брут после первой ночи в запертой церкви. Только у Николая не было защитного круга, да и поможет ли здесь начерченный на полу круг и молитвы?
— Наверняка все это развод для лохов, — истерически хохотнул Николай.
— И круг, и молитвы. Ну что, дрянь, утро настало, посмотрим, как ты устроилась?
Он направил лом загнутым концом вниз и со всего маху саданул по двери шкафа. Доски проломились, лом прошел насквозь. С воплями Николай разнес шкаф и антресоли заодно, повышвыривал пальто, вешалки, старые башмаки, вдребезги расколотил сундуки — у тех только края были окованы железом, а так — картон с клеенкой. Больше в шкафу ничего не обнаружилось.
На минуту Николаю показалось, что он просто слетел с катушек от страха, когда оказался запертым, и все ночные ужасы ему примерещились. Но взгляд его упал на доски на дне шкафа — грубые, неровно уложенные. Он снова замахнулся ломом.
Труп лежал в нише под толстым дощатым настилом. Маленький, высохший, в сандалетках, матроске и синих штанишках. Личико — череп, копна светлых волос. Вот волосы были как живые, будто и не прошло более полувека. Кисти рук у мертвого мальчишки были отрублены. И рядом их не обнаружилось.
— Так-так, — пробормотал Николай, таращась на мертвеца как загипнотизированный. Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.
Перезахоронить его, что ли, подумал Николай, может, отвяжется?
В этот миг заскрежетал ключ в замке. В первом, втором, третьем. Николай бросил лом в нишу с трупом, спешно надел куртку, шапку. В кармане куртки лежали его собственные ключи.
— Ну что, надумал переписать на меня квартиру? — просипел в приотворившуюся дверь дядя Глеб.
— Надумал, — громко сказал Николай.
— Перепишу.
— Я так и знал, мы уладим наши дела тихо, по-семейному, — обрадовался дядя Глеб. Дверь он открыл, но стоял поодаль. Опасался приближаться.
— Вижу, ты уже одет. Молодец, Коля. Выходи давай, прямо сейчас пойдем к нотариусу. Всю жизнь, почитай, у меня дома своего не было. Хоть на старости лет поживу как человек…
— Телефон верни, — сказал Николай.
— Ты выйди сначала.
Страница 8 из 9
