Делай, что должно

— Я так не хочу отсюда уезжать, Кэльх. Смотри, — Аэно остановился на краю широкого каменного карниза, повел рукой по воздуху, и, словно повинуясь его жесту, туман резко упал, а выглянувшее из-за снеговой пятиглавой вершины Янтора солнце заставило росу засверкать так, что на миг стало больно глазам. — Смотри, учитель, это ведь моя земля, я родился здесь, меня призвала Стихия, чтобы отогреть ее.

Учитель стоял рядом и смотрел. Смотрел, впитывая этот блеск, ставшие ярче, будто омытые за ночь краски. Стоял, касаясь плечом, и наконец мотнул головой.

— Понимаю, Аэно. Но у каждого есть долг, который нужно выполнить до конца. Что бы ни случилось и чего бы не хотелось.

— Я знаю. Ты не скажешь, кто он? — выпалил прежде, чем смог прикусить язык.

— Не могу, — не пришлось объяснять, кто — «он», Кэльх все прекрасно понял. — Извини, Аэно, просто не могу. Долг.

— Я понимаю… — юноша опустил голову, привычно потянулся рукой к прядке на виске и отдернул ее, снова взглянул на огневика. — Но хоть немного рассказать о нем ты можешь? Без имен? Какой он? Почему согласился принять меня младшим вместо того, чтобы жениться?

— Не могу. Но могу рассказать закон. Что бы у вас тут ни говорили, у светлых… — Кэльх усмехнулся, явственно давая понять, как он относится к этому делению. — В общем, у нас не все так просто. Мужские браки — явление редкое, слишком много условий надо соблюсти. Один супруг не должен быть старшим в роду — а лучше, чтобы у него было сразу несколько взрослых братьев. Отсутствие перспектив не обязательно, но приветствуется — он теряет свой род, теряет все старые права. Другой… На другого накладывается еще больше ограничений. Он должен иметь наследника, лучше двух, и быть вдовцом — или быть бесплодным. В первом случае молодого супруга берут обычно как регента для детей, если они еще маленькие, а их отец болен. Он включается в род, но не имеет права наследования — только пожизненное обеспечение. Во втором супругу отходит место наследника, который может продолжить род. Обычно ему достается и любовница, а бастарды признаются официально.

— Вот теперь я буду гадать, то ли мне, едва вступив в брак, грозит овдоветь, то ли придется притираться не только к старшему супругу, но и к незнакомой женщине, чтобы обеспечить его род наследниками, — слегка досадливо сморщил нос Аэно. — Но все равно, спасибо.

Слова учителя дали Аэно целый пласт пищи для размышлений, но он сейчас не хотел об этом думать.

— Значит, строгие правила, регламентирующие подобные браки… А как относятся к младшим супругам простые люди?

— Скорее с сочувствием — не по любви же, а ради дела. Или ты боишься, что тебя будут презирать за это?

Аэно кивнул. Он ни за что бы не признался в подобном страхе отцу или брату и пощадил бы от такого свою мать, но Кэльху было легко сказать:

— Да, боюсь.

— Воздушники… Аэно, огонь нельзя удержать в узде, это правда — пережжет, себя или других. Мы слишком гордые и прямолинейные. С землей проще, земля спокойна… Они это и придумали, по-моему. Но — для дела. И это поймет кто угодно. Так что не бойся.

— Но ты держишь свой огонь. Пусть не в узде, я сказал бы, как охотничью птицу, прирученную оставаться на перчатке даже без колпачка и возвращаться к хозяину по первому знаку.

— А вот этому ты сегодня будешь учиться, — Кэльх внезапно подмигнул. — Пошли?

— Сначала — завтрак. Еще не просохли тропы. К тому же, я с вечера голодный, — Аэно состроил несчастное выражение лица, заставив Кэльха рассмеяться и согласиться.

Белыми столбами назывались четыре серовато-белых каменных «пальца»-останца, оказавшиеся крепче окружавшей их когда-то породы. Они были слегка шершавыми, кривыми, и казались рукой заживо погребенного чудовища, пытающегося выбраться из-под камня.

— Горцы говорят, это каменный удэши, злой дух, которого когда-то победил местный маг, завалив скалами так, что только рука и осталась торчать, — заметил Аэно, забираясь между останцев и приседая. — Иди сюда, только осторожно. Смотри.

На покрытых мхом и пучками жесткой, жилистой травки камнях в крохотном гнездышке притаилась, считая себя невидимой, серовато-бурая птичка.

— Это серебряный тапи, родич тех, что гнездятся на Птичьей.

— У нас на равнине водятся бурые тапи. Они такие… Надутые и важные. Вечно прилетали ко мне на окно выпрашивать крошек, — внезапно поделился Кэльх, осторожно заглянув через плечо Аэно. — Наши почти такие же, только чуть темнее. А этот почему серебряный?

— Потому что это — самочка, — улыбнулся тот. — А если нам повезет, ты увидишь ее самца.

Им повезло: дружок маленькой наседки, греющей три совсем уж крохотных яичка, появился очень скоро. Если бы он сел рядом с самочкой, распустив крылышки, они бы ничем не отличались. Но он принялся виться над гнездом и наблюдающими за ним людьми, отважно пытаясь прогнать чужаков, и Кэльх увидел, что грудка, горлышко, изнанка крыльев и хвоста у этого тапи — яркая и в самом деле отблескивающая, словно полированное серебро. Его огневик признал красивым и серебряным по праву, еще бы, вон как сверкает.