Дело исчезнувшей горничной

— Например, у вас есть склонность к романтизму, склонность следовать религиозным учениям, ваша натура страстная, вы много переживаете, но скрываете это — особенно то, что касается сочувствия людям. Также у вас классическая, я бы сказал, картина подавления желаний.

— Какого рода? — не сдержался я.

— Не обязательно чувственных, хотя ваш бугор Венеры совершенно выдающийся.

— Доктор, вы уже увлеклись, — заметил я, надевая перчатку. — Романтизм? Пожалуй, но ведь это можно связать и с артистичностью, верно? Что касается религии, то было время, когда я интересовался различными новомодными в то время трактовками христианства. Особенно в университете. Но потом как-то охладел. Хотя должен сказать, что я с симпатией отношусь к буддизму, а если не вспоминать историю христианской церкви, само учение много сделало для формирования человечества. И по мне уж лучше быть приверженцем теории Ренана, чем вообще отрицать историчность фигуры Христа.

— И я совершенно с вами согласен, — сказал Уотсон. — Пройдёмся? Нога у меня отдохнула.

— Да, пожалуй.

Мы поднялись и отправились дальше. Доктор уже не был так равнодушен к пейзажам. Я не спешил, давая ему возможность без труда приноровиться к моему шагу. Он в задумчивости взял меня под руку — я не возражал.

— А вы, я вижу, не совсем скептик и материалист, как полагается медику, — заметил я.

— О, какое расхожее и ошибочное мнение, Холмс! Конечно, среди врачей много материалистов и совершенных атеистов, которым подавай орган, содержащий душу, совсем как считали в восемнадцатом столетии, но я не отношусь к таким с симпатией, хотя сам скорее агностик. И всё же мне кажется, что это крайность, когда врач перестаёт смотреть на пациента как на существо ещё и духовное, страдающее, а видит в нём один лишь набор симптомов. Я вот прекрасно понимаю вас, когда вы, осматривая тело жертвы, оперируете только логикой, но я более чем уверен, что когда исследование завершено, вы пожалеете о погибшем человеке, пусть даже в глубине души. Врачу также полагается быть спокойным и невозмутимым, когда оказывает помощь или оперирует, но всё же сострадание к больному в нём должно не иссякать и идти рука об руку с решимостью победить болезнь.

Право, одной из заметных черт характера Уотсона было желание видеть в людях самое лучшее. Не скажу, что он был неправ в отношении меня — конечно, я пока не стал холодной и бездушной машиной для логических выкладок. Но наблюдая сегодня за инспектором, я видел в нас нечто общее, и удивительно, как быстро Макдональд заразился профессиональным цинизмом.

— Прекрасно сказано, Уотсон, — промолвил я. — Вы упомянули, что ваша семья вернулась в Англию, и отец ваш спустя какое-то время скончался. А где вы жили ранее?

— В Австралии.

— Да неужели? Признаться, я не замечал в вас ничего, что бы намекало на это.

— Столько времени прошло, да мы и не держались за тамошний уклад или привычки, ведь прожили в Австралии совсем недолго. Отец тяжело переносил климат, хотя, работая инженером на крупнейшем золотом прииске в штате Виктория, он очень неплохо заработал.

Доктор вдруг остановился и тяжело опёрся о мою руку.

— Нога?

— Да, немного. — Он огляделся. — Как здесь лучше выйти к главному входу?

Мы не стали больше задерживаться в парке. Уотсон немного прибавил шагу, сильнее хромая и подшучивая над собой, что из него вышел бы, в дополнение к хироманту, хороший предсказатель погоды, вот только в Лондоне предсказаниями дождя никого не удивить. До дома мы добрались на первом подвернувшемся кэбе.

Конечно, я интересовался делом горничной. Алека Макдональда не донимал, но просматривал в газетах объявления о пропаже людей, ведь у девушки могли быть и родственники. Не скажу, что я питал особые надежды обнаружить хоть какую-то мелочь. Инспектор добросовестно явился с докладом на другой день ближе к вечеру — совсем как к начальству. Он оказался умницей, этот инспектор Мак, и сам додумался до того, чтобы опросить кэбменов, снабдив констеблей примерным описанием мужчины, которое я ему дал. Двое кэбменов сообщили, что подвозили похожих седоков между четырьмя и семью часами вечера в воскресенье к воротам Риджентс-парка. А третий сообщил, что забирал похожего мужчину в семь тридцать, и седок очень нервничал. Поиски же девушки пока не дали результатов, так как заявлений о пропаже не поступало. Опрос же по домам грозил растянуться надолго.

Уотсон, пока мы разговаривали, возлежал на диване, извинившись за свою ногу. Эти его постоянные боли в последнее время стали для меня идеей фикс. Я понимал его опасения насчёт операции — при неудаче существовал риск вообще остаться инвалидом, но физическая боль, постоянная, необходимость её терпеть — это немногое, что вообще могло меня испугать. Сам я боль переносил стоически, даже равнодушно, но совершенно не мог наблюдать её у других, особенно когда ничего нельзя было сделать.

— Что с метками, инспектор?

— Инициалы «Р. У.», — ответил Макдональд, попивая бренди. — Роза, Рэйчел… — он пожал плечами.