Дело Мироновича

Что представлял из себя Миронович к моменту, когда его фамилия сделалсь известна из газет сначала всей столице, а через несколько месяцев — и всей необъятной Российской Империи? Бывший военнослужащий, оставивший армию в чине подполковника, он поступил на службу в столичную полицию в 1859 г. и состоял в штате вплоть до 1871 г. Немалый срок, принимая во внимание, что эти двенадцать лет пришлись на время серьезного реформирования правоохранительной системы Империи в целом и ее полиции в частности. Миронович никогда не бедствовал и, очевидно, принадлежал к когорте тех людей, про которых в те времена говорили, что они умеют «обделывать делишки». Он никогда не отказывал в ссуде под проценты и в конце — концов занялся этим промыслом официально, открыв в 1882 г. ссудную контору (как тогда говорили — «кассу»). Ремесло это почиталось в России малопочтенным, грязным; газетчики, писавшие о Мироновиче немало постарались изобразить его человеком низким и духовно нечистоплотным, мол — де, бывший полицейский — стало быть, мздоимец; процентщик — стало быть, грабитель! Делались намеки на его прегрешения по прежней полицейской службе, но объективности ради следует признать, что тщательная прокурорская проверка никаких грехов за Мироновичем не обнаружила. Зато весьма богатую пищу для разного рода инсинуаций и «газетных расследований» дала личная жизнь обвиняемого. После многолетнего брака с официальной женой, он ушел от нее и зажил отдельным домом с любовницей, младшей его почти на 16 лет. От нее он имел пятерых детей. Причем своей привычке иметь случайных любовниц«на стороне» Миронович не изменил и продолжал время от времени«загуливать». В конце — концов, он оставил и ее, и перешел к другой сожительнице, еще более молодой. Такого рода информация придавала, безусловно, известную перчинку как самому уголовному делу, так и образу обвиняемого. Газеты, регулярно оповещавшие читателей о ходе расследования, вылепили на редкость отталкивающий образ Мироновича: педофил, нераскаявшийся убийца ребенка, живоглот — процентщик, знающий не понаслышке о методах ведения полицейского расследования и потому особо изощренный в своих попытках запутать полицию. Причем, такая односторонняя подача информации, хотя и разжигала любопытство, но очевидно грешила против истины. Достаточно сказать, что никто из прежних и нынешних любовниц Мироновича слова плохого о нем не сказали; все они были довольны его обходительностью и нескаредностью. Даже оставленная им жена признавала, что все время получала от Мироновича вполне достаточный «пенсион» и подарки детям.

Обвинение И. И. Мироновича полностью строилось на косвенных уликах. Следствие исходило из того, что он был неравнодушен к женщинам вообще и к Сарре Беккер в частности. Он неоднократно заискивал перед ней, ласкался, всячески пытался расположить девочку к себе. Сарра же его ненавидила, о чем делилась с подругами и соседками. Следственная версия сводилась к тому, что И. И. Миронович, пользуясь отсутствием в городе отца Сарры, решил изнасиловать девочку в ночь на 28 августа. Для этого он сделал вид, будто покинул контору, но вскоре возвратился назад и принялся дожидаться появления Сарры. Подготавливая изнасилование, Миронович переставил мебель в задней комнате таким образом, чтобы с одной стороны у него получилось широкое и удобное ложе, а с другой — оказался закрыт вход в ватерклозет. Такой перестановкой он отсекал возможные пути отхода жертвы; девочка, входя в комнату, попадала в своего рода мышеловку, из которой существовал только один выход, без труда контролируемый преступником. В силу неких физиологических причин, а возможно из-за сопротивления жертвы, Миронович не смог изнасиловать девочку, в ярости принялся ее душить, а затем нанес несколько жестоких ударов по голове, оказавшихся фатальными. Дабы скрыть сам факт сексуального посягательства, Миронович решил инсценировать грабеж, разбросав по полу векселя и квитанции своих клиентов и создав видимость своего отсутствия на месте преступления. Не разбивая стекла витрины, он открыл ее ключом, забрал (а скорее всего даже и не забрал, а только заявил наутро о пропаже) малоценные закладные вещи, ценные же все оставил и, уходя, аккуратно загасил керосиновую лампу. Обвинение считало, что посторонний человек никогда бы не стал тушить керосиновую лампу и тратить время на поиски ключей от стеклянной витрины, а просто разбил бы стекло и забрал все предметы, выложенные там.

Таковой виделась обвинению последовательность действий злоумышленника на месте преступления. Именно к этой фабуле сводилась общая канва обвинительного заключения, которое начали готовить уже в сентябре 1883 г.