Городок Ливны в Орловской губернии был по меркам России 18-го столетия настоящим захолустьем. Если где-то в Европе гремели войны, а в столицах поближе — Москве и Санкт-Петербурге — творилась «высшая» политика и кипела светская жизнь, то в уездном городишке царило сонное умиротворение. Обыденная жизнь казалась размеренной и спокойной. Духовная запросы местного общества сводились к обсуждениям рутинных событий, как-то, свадеб, родов, крестин и похорон.
16 мин, 41 сек 3134
Судебное заседание состоялось 26 июня 1797 г. Мать покойного повторила то же, что утверждала и ранее: никаких указаний на насильственный характер смерти сына она не имеет, никого в его смерти не винит и не подозревает.
Члены Палаты заслушали показания Елизаветы Семеновой, зачитанные по стенограмме ее допроса Еськовым, и сочли их заслуживающими доверия. «Елизавета, родная дочь Фомы Семенова, не показала бы на него напрасно»,-констатировал суд в приговоре.
Хотя крестьянка Руднева настаивала на полном отказе от прежних признательных показаний, суд ей не поверил. При этом члены Палаты сошлись в том, что в целом первоначальный рассказ Рудневой об обстоятельствах убийства Савина совпадал с тем, как их описывала Елизавета Семенова. Поскольку случайным совпадением подобную тождественность объяснить было невозможно, суд признал правдивость обоих рассказов — и Семеновой, и Рудневой.
Любопытно, что возможность преднамеренной клеветы (оговора) по их предварительному сговору, либо дачу показаний под пыткой губернская Палата даже не обсуждала. В этом угадывается предвзятость судебного следствия, изначально, видимо, стремившегося вынести обвинительный приговор.
После допросов в суде Снапкова и Семенова Палата удалилась на совещание, которое оказалось весьма непродолжительным. В тот же вечер последовало оглашение приговора, которым все подсудимые признавались виновными в убийстве помещика Савина. Причиной убийства послужило «ожесточение на господина». В приговоре значилось: «нет сомнений почесть их (т. е. обвиняемых) виновными в задушении помещика своего, и запирательство их в том недостойно никакого уважения». Илья Снапков и Фома Семенов приговаривались к одинаковому наказанию: 25 ударам кнута, вырыванию ноздрей, наложению штемпельных знаков на лица и вечной ссылке в каторжные работы. Агафья Руднева приговаривалась в порке плетьми «при собрании довольно большого количества людей» и высылке в Сибирь на поселение.
Палата суда и расправы вынесла «замечание» («частное определение», как сказали бы сейчас) уездному суду из-за неспособности последнего разобраться в существе дела.
Неспешное и даже вялое расследование «дела об убиении отставного подпоручика Савина» прекрасно иллюстрирует состояние уголовно-сыскного дела в конце 18-го столетия в России. Тогда оно находилось фактически в зачаточном состоянии. С одной стороны мы уже видим отработку классических элементов розыска: установление и проверку alibi всех прикосновенных к делу лиц, выяснение мотивов преступления. Детектив выяснял события последних дней и часов жизни жертвы, уточнял их детали, пытался установить кто, когда и при каких обстоятельствах встречался с погибшим в последний раз. Подозреваемые и свидетели по делу допрашивались под запись в протоколе, либо писали показания собственноручно. По мере выявления существенных обстоятельств допросы одних и тех же лиц проводились неоднократно. Эффективным способом установления истины уже в то время была очная ставка и следователи активно прибегали к ее использованию. Необходимо подчеркнуть, что в период досудебного расследования и самих слушаний в суде обвиняемые не подвергались пытке. Те заявления Агафьи Рудневой, в которых она говорила о принуждении к даче показаний следует признать достоверными, но они свидетельствуют о нарушении закона со стороны следователя, что и послужило поводом для оправдания обвиняемых первым судом. Подобное самоуправство следователя пыткой в строгой трактовке этого понятия считать нельзя (т. е. это не санкционированный и регламентированный правовой системой государства способ ведения дознания или оценки достоверности информации).
Вместе с тем, нельзя не отметить убогость тогдашних научных представлений о криминалистике. Осмотр места преступления проводился по наитию, детектив той поры руководствовался в этом деле сугубо собственным житейским опытом и здравым смыслом. Понятия о закреплении обнаруженных на месте преступления следов отсутствовали у них напрочь. Следователю понадобилось три месяца, чтобы догадаться осмотреть дверь в спальню, где было найдено тело погибшего, и задуматься над возможностью ее закрытия снаружи! Аутопсия с точки зрения наших сегодняшних представлений выглядит вообще анекдотической; судебный медик даже не смог с определенностью назвать причину смерти жертвы преступления. Последнее, впрочем, неудивительно, ведь главные открытия судебной медицины были еще впереди.
Члены Палаты заслушали показания Елизаветы Семеновой, зачитанные по стенограмме ее допроса Еськовым, и сочли их заслуживающими доверия. «Елизавета, родная дочь Фомы Семенова, не показала бы на него напрасно»,-констатировал суд в приговоре.
Хотя крестьянка Руднева настаивала на полном отказе от прежних признательных показаний, суд ей не поверил. При этом члены Палаты сошлись в том, что в целом первоначальный рассказ Рудневой об обстоятельствах убийства Савина совпадал с тем, как их описывала Елизавета Семенова. Поскольку случайным совпадением подобную тождественность объяснить было невозможно, суд признал правдивость обоих рассказов — и Семеновой, и Рудневой.
Любопытно, что возможность преднамеренной клеветы (оговора) по их предварительному сговору, либо дачу показаний под пыткой губернская Палата даже не обсуждала. В этом угадывается предвзятость судебного следствия, изначально, видимо, стремившегося вынести обвинительный приговор.
После допросов в суде Снапкова и Семенова Палата удалилась на совещание, которое оказалось весьма непродолжительным. В тот же вечер последовало оглашение приговора, которым все подсудимые признавались виновными в убийстве помещика Савина. Причиной убийства послужило «ожесточение на господина». В приговоре значилось: «нет сомнений почесть их (т. е. обвиняемых) виновными в задушении помещика своего, и запирательство их в том недостойно никакого уважения». Илья Снапков и Фома Семенов приговаривались к одинаковому наказанию: 25 ударам кнута, вырыванию ноздрей, наложению штемпельных знаков на лица и вечной ссылке в каторжные работы. Агафья Руднева приговаривалась в порке плетьми «при собрании довольно большого количества людей» и высылке в Сибирь на поселение.
Палата суда и расправы вынесла «замечание» («частное определение», как сказали бы сейчас) уездному суду из-за неспособности последнего разобраться в существе дела.
Неспешное и даже вялое расследование «дела об убиении отставного подпоручика Савина» прекрасно иллюстрирует состояние уголовно-сыскного дела в конце 18-го столетия в России. Тогда оно находилось фактически в зачаточном состоянии. С одной стороны мы уже видим отработку классических элементов розыска: установление и проверку alibi всех прикосновенных к делу лиц, выяснение мотивов преступления. Детектив выяснял события последних дней и часов жизни жертвы, уточнял их детали, пытался установить кто, когда и при каких обстоятельствах встречался с погибшим в последний раз. Подозреваемые и свидетели по делу допрашивались под запись в протоколе, либо писали показания собственноручно. По мере выявления существенных обстоятельств допросы одних и тех же лиц проводились неоднократно. Эффективным способом установления истины уже в то время была очная ставка и следователи активно прибегали к ее использованию. Необходимо подчеркнуть, что в период досудебного расследования и самих слушаний в суде обвиняемые не подвергались пытке. Те заявления Агафьи Рудневой, в которых она говорила о принуждении к даче показаний следует признать достоверными, но они свидетельствуют о нарушении закона со стороны следователя, что и послужило поводом для оправдания обвиняемых первым судом. Подобное самоуправство следователя пыткой в строгой трактовке этого понятия считать нельзя (т. е. это не санкционированный и регламентированный правовой системой государства способ ведения дознания или оценки достоверности информации).
Вместе с тем, нельзя не отметить убогость тогдашних научных представлений о криминалистике. Осмотр места преступления проводился по наитию, детектив той поры руководствовался в этом деле сугубо собственным житейским опытом и здравым смыслом. Понятия о закреплении обнаруженных на месте преступления следов отсутствовали у них напрочь. Следователю понадобилось три месяца, чтобы догадаться осмотреть дверь в спальню, где было найдено тело погибшего, и задуматься над возможностью ее закрытия снаружи! Аутопсия с точки зрения наших сегодняшних представлений выглядит вообще анекдотической; судебный медик даже не смог с определенностью назвать причину смерти жертвы преступления. Последнее, впрочем, неудивительно, ведь главные открытия судебной медицины были еще впереди.
Страница 5 из 6
