Фандом: Гарри Поттер. На этот раз средняя школа имени космонавта-героя Юрия Хогвартова празднует День Космонавтики.
33 мин, 42 сек 2163
— Поговори с ним, Нариночка: тебя он послушается. Чем здесь без толку вены резать, лучше там моему Сёмочке поможет! — и тут же, безо всякого перехода, гаркнула на весь подъезд: — Симка, что ты тащишься, как кляча биндюжная?! Спускайся скорей, у меня щас руки оторвутся от этих авосек!
Мама Герминэ, совсем расстроенная, закрыла за Паркинсонами дверь. Герминэ уже стояла перед трюмо, рассматривая «девочку-Микки-Мауса» и предвкушая, как она триумфально явится в этом наряде на ленинский субботник. Мама подошла к ней, задумчиво погладила по густым каштановым волосам, поцеловала в макушку. С подозрением вдохнула странный запах футболки. Потом отошла к кровати, машинально поправила покрывало, скомканное вертлявой Симкиной попой, устало присела на краешек постели.
— Доча, а Сережа… а Север Анатольевич у вас никогда занятия не пропускает? — спросила мама, рассеянно теребя кухонный фартук.
Герминэ повернулась к трюмо спиной, любуясь собой через плечо.
— Нет, не пропускает, — ответила она, не задумываясь.
Мама Герминэ помолчала, одернула накидку на подушке. Вздохнула.
— А… от него… — мама замялась, — … ничем не пахнет?
Герминэ напряглась. Не рассказывать же маме, как волнующе пахнет Снейпиков!
— Нет, ничем не пахнет! — быстро ответила она; но, увидев в маминых глазах тревогу, поправилась: — Ну… сигаретами пахнет.
— Сигаретами это ничего, вот и дядя Сурен тоже курит, и дядя Толя, папа Сережин, тоже много курил… — пробормотала мама, успокаивая скорее себя, чем Герминэ, которая вообще не понимала, что случилось и почему мама волнуется. — Устала я от этой Сусанны Самуиловны, — опять вздохнула мама, поднимаясь на ноги. — Вечно она всё по-своему перевернет, лишь бы людей расстроить… Пойду корвалол себе накапаю и спать лягу. Ты, если голодная, сама согрей себе что-нибудь, там в холодильнике болгарские перцы фаршированные есть и хаш. И футболку сними, а утром, когда тебя в школу провожу, я ее простирну: что-то она сильно пахнет, наверное, краской, вдруг аллергия будет…
Мама, вздыхая на ходу, пошла на кухню к аптечке, а Герминэ переоделась в свой домашний халатик, повесила футболку на полированную спинку кровати, легла и проверила свой «подподушечный» тайник. Футболка и вправду пахла резко, и Герминэ, подумав, перевесила ее на стул.
Полежав немного, Герминэ встала, босиком пошлепала на кухню; она открыла холодильник и кисло посмотрела на кастрюли: в голубцах Герминэ терпеть не могла «шкурки», а хаш вообще был слишком наваристым и, по мнению Герминэ, «вонял» чесноком. Она вспомнила вечную шутку дяди Сурена, которую он неизменно повторял во время поедания хаша:«Ничего, ничего, целоваться же не собираемся!». «Вот пусть дядя Сурен и ест этот хаш, — подумала она, — раз он целоваться не собирается», — Герминэ хихикнула. Открыв морозильник, она достала плавленый сырок «Дружба», открыла его, как мороженое, и, мелко грызя замороженный сырок на ходу, вернулась в свою комнату, прихватив с собой кружку компота.
Пока Герминэ грызла твердый замороженный сырок (собственное изобретение Герминэ), совсем стемнело. Герминэ приоткрыла балконную дверь и, поеживаясь, забралась в постель. Яблоня под ее балкончиком уже расцвела, и в комнату лился аромат яблоневого цвета, смешанный с запахом душистых сигарет с ментолом. Герминэ с наслаждением вдохнула его и уже начала засыпать, когда в ночной тишине послышались первые аккорды песни. Герминэ открыла глаза и прислушалась: модный ВИА распевал:
Судьбы у люде-е-ей ра-а-азные,
А моя — одна на ве-ка-а-а…
Звездочка моя-а-а ясная,
Как ты от меня-а-а да-ле-ка-а-а…
Герминэ с замиранием сердца ловила каждое слово песни: да это же про нее! Песня была очень долгой, но Герминэ с сожалением вздохнула, когда она закончилась. Однако вскоре песня зазвучала снова. Герминэ услышала, как где-то сбоку, в одной из соседних квартир, со стуком открылось окно — наверное, там тоже заслушались этой чудесной романтичной песней… Музыка отзвучала и смолкла. Опять Герминэ не хватило ее, и, будто бы почувствовав ее желание, кто-то включил песню в третий раз… Певец уже дошел до строчки «Звездочка моя ясная», от которой у Герминэ перехватывало дыхание и что-то сжималось в груди, как вдруг слева от ее балкончика, заглушив песню, раздался сварливый голос пенсионерки тети Клавы Голиковой:
— Сережка, ты совсем сдурел, что ли, звездочка моя ясная? Выключай свой патефон! ЛюдЯм завтра на работу!
Мама Герминэ, совсем расстроенная, закрыла за Паркинсонами дверь. Герминэ уже стояла перед трюмо, рассматривая «девочку-Микки-Мауса» и предвкушая, как она триумфально явится в этом наряде на ленинский субботник. Мама подошла к ней, задумчиво погладила по густым каштановым волосам, поцеловала в макушку. С подозрением вдохнула странный запах футболки. Потом отошла к кровати, машинально поправила покрывало, скомканное вертлявой Симкиной попой, устало присела на краешек постели.
— Доча, а Сережа… а Север Анатольевич у вас никогда занятия не пропускает? — спросила мама, рассеянно теребя кухонный фартук.
Герминэ повернулась к трюмо спиной, любуясь собой через плечо.
— Нет, не пропускает, — ответила она, не задумываясь.
Мама Герминэ помолчала, одернула накидку на подушке. Вздохнула.
— А… от него… — мама замялась, — … ничем не пахнет?
Герминэ напряглась. Не рассказывать же маме, как волнующе пахнет Снейпиков!
— Нет, ничем не пахнет! — быстро ответила она; но, увидев в маминых глазах тревогу, поправилась: — Ну… сигаретами пахнет.
— Сигаретами это ничего, вот и дядя Сурен тоже курит, и дядя Толя, папа Сережин, тоже много курил… — пробормотала мама, успокаивая скорее себя, чем Герминэ, которая вообще не понимала, что случилось и почему мама волнуется. — Устала я от этой Сусанны Самуиловны, — опять вздохнула мама, поднимаясь на ноги. — Вечно она всё по-своему перевернет, лишь бы людей расстроить… Пойду корвалол себе накапаю и спать лягу. Ты, если голодная, сама согрей себе что-нибудь, там в холодильнике болгарские перцы фаршированные есть и хаш. И футболку сними, а утром, когда тебя в школу провожу, я ее простирну: что-то она сильно пахнет, наверное, краской, вдруг аллергия будет…
Мама, вздыхая на ходу, пошла на кухню к аптечке, а Герминэ переоделась в свой домашний халатик, повесила футболку на полированную спинку кровати, легла и проверила свой «подподушечный» тайник. Футболка и вправду пахла резко, и Герминэ, подумав, перевесила ее на стул.
Полежав немного, Герминэ встала, босиком пошлепала на кухню; она открыла холодильник и кисло посмотрела на кастрюли: в голубцах Герминэ терпеть не могла «шкурки», а хаш вообще был слишком наваристым и, по мнению Герминэ, «вонял» чесноком. Она вспомнила вечную шутку дяди Сурена, которую он неизменно повторял во время поедания хаша:«Ничего, ничего, целоваться же не собираемся!». «Вот пусть дядя Сурен и ест этот хаш, — подумала она, — раз он целоваться не собирается», — Герминэ хихикнула. Открыв морозильник, она достала плавленый сырок «Дружба», открыла его, как мороженое, и, мелко грызя замороженный сырок на ходу, вернулась в свою комнату, прихватив с собой кружку компота.
Пока Герминэ грызла твердый замороженный сырок (собственное изобретение Герминэ), совсем стемнело. Герминэ приоткрыла балконную дверь и, поеживаясь, забралась в постель. Яблоня под ее балкончиком уже расцвела, и в комнату лился аромат яблоневого цвета, смешанный с запахом душистых сигарет с ментолом. Герминэ с наслаждением вдохнула его и уже начала засыпать, когда в ночной тишине послышались первые аккорды песни. Герминэ открыла глаза и прислушалась: модный ВИА распевал:
Судьбы у люде-е-ей ра-а-азные,
А моя — одна на ве-ка-а-а…
Звездочка моя-а-а ясная,
Как ты от меня-а-а да-ле-ка-а-а…
Герминэ с замиранием сердца ловила каждое слово песни: да это же про нее! Песня была очень долгой, но Герминэ с сожалением вздохнула, когда она закончилась. Однако вскоре песня зазвучала снова. Герминэ услышала, как где-то сбоку, в одной из соседних квартир, со стуком открылось окно — наверное, там тоже заслушались этой чудесной романтичной песней… Музыка отзвучала и смолкла. Опять Герминэ не хватило ее, и, будто бы почувствовав ее желание, кто-то включил песню в третий раз… Певец уже дошел до строчки «Звездочка моя ясная», от которой у Герминэ перехватывало дыхание и что-то сжималось в груди, как вдруг слева от ее балкончика, заглушив песню, раздался сварливый голос пенсионерки тети Клавы Голиковой:
— Сережка, ты совсем сдурел, что ли, звездочка моя ясная? Выключай свой патефон! ЛюдЯм завтра на работу!
Страница 10 из 10
