Трудно представить, чем руководствовались люди, придумавшие поселиться на острове Гроостайн. Эта продуваемая всеми ветрами груда камней могла бы служить источником жизни только для мха, если бы в центре её не располагалась низина, которую поселенцы, не мудрствуя лукаво, назвали Стайнболлэ, то есть «каменная чаша».
20 мин, 10 сек 3336
Однако дерево прекрасно чувствовало себя под северным небом. Быть может, этому способствовала забота Янсена. Не слушая ворчания жены, в каждый свободный час он ходил в Стайнболлэ, чтобы выполоть вокруг ростка сорняки, снять насекомых с его каплевидных листьев или просто полюбоваться на него. Оле чаще всего составлял ему компанию. «Чудакам у нас на острове переводу не будет» — шутили рыбаки.
Сам Янсен, во всяком случае, уверял, что именно его руки заменяют новому дереву жаркое солнце южных стран. Однако уже к середине лета начал сомневаться в собственных словах. Серебристый росток обладал поразительной силой. Сорняки сами отступали перед ним, насекомые стали его избегать. И рос он со скоростью, которую гроостайнцам, привыкшим наблюдать за ростом ясеня, не с чем было сравнить. За три месяца он поднялся выше пояса среднего человека.
Сандер Янсен гордился ростком, словно ещё одним сыном, и уже насмехался над пророчествами Кнута Ольсена, который твердил, что деревце не переживёт зимы:
— Стайнболлэ — особенное место, края чаши защитили росток от капризов северной погоды, но снега убьют его!
Впрочем, насмешки насмешками, а на зиму Янсен соорудил над деревцем каркас из веток. Он задерживал снег, не позволял смять тонкие ветви и укрывал от морозов.
Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта хитрость оказалась излишней! Навещая своего растительного питомца, он заметил, что тот, вопреки всему, продолжает расти и зимой.
Этим открытием Янсен поделился только с сыном, обязав его помалкивать. На удивлённый вопрос мальчишки он ответил:
— Не знаю почему. Просто мне кажется, так будет лучше.
Пожалуй, именно с того времени Оле начал замечать, что с отцом творится что-то неладное. Потом это заметили все. Зимние шторма удерживают рыбаков на берегу. Наступает время тёмного эля и долгих разговоров обо всём на свете. Известное дело: чтобы не перессориться, людям нужно говорить о том, что касается их меньше всего. Потому зима — ещё и время песен, древних преданий, таинственных легенд, причудливых сказок. Тут были очень к месту россказни Янсена.
Но в эту зиму, вторую зиму серебряного дерева на Гроостайне, никто их не слышал.
Сандер Янсен был сумрачен и нелюдим. Он избегал собраний, отворачивался, когда слышал песни. Все пожимали плечами, но мирились с новым чудачеством. Не ломись к тому, кто заперся — один из законов островной жизни.
Причиной перемен в характере Янсена стали сны, которые терзали его каждую ночь. Его жена могла об этом знать. Вероятно, стоит сказать, что знала. Но она давно уже была равнодушна к своему Сандеру и не интересовалась его состоянием. Она была настолько равнодушна к мужу, что даже не находила нужным судачить о нём с подругами. Поэтому в действительности состояние отца понимал только Оле. Но и он молчал. Ничего не выноси из закрытого дома, как говорили на Гроостайне.
К тому же Янсен просил его ни с кем не обсуждать дерево, а Оле догадывался, что тревожные сны связаны именно с ним.
Порой он сам бегал к дереву и подолгу наблюдал за ним, кутаясь в шубу из тюленьей шкуры.
Так прожили зиму отец и сын — снедаемые одной тревогой, которую отчего-то не спешили разделить друг с другом.
Весной Кнут Ольсен признал:
— Похоже, Янсен, я был неправ. Быть может, даже не потомки наши, а мы сами на старости лет увидим новый чудный лес на Гроостайне.
Он думал ободрить этим Янсена, но не преуспел. Тот пожал плечами и сказал, глядя в сторону:
— Да, похоже на то.
Потом настал момент, когда весенние заботы вернули Янсена к жизни. Так подумали все, кроме Оле, который единственный понял — вернее, рассудил по себе, — что человек просто не может слишком долго бояться неизвестно чего.
В это лето Янсен почти не позволял себе бесцельных прогулок по морю и даже перестал ходить в Стайнболлэ, к удовольствию свой супруги, которая стала ворчать если не меньше, то без прежней злобы.
А дерево продолжало расти. Даже быстрее, чем прежде, тянуло оно кверху свой тонкий серебристый ствол, выпускало новые ветви, покрывалось каплевидными серебристо-зелёными листьями с чёрной каймой. На сочленениях веток, раздувшихся, как больные суставы, прорастали тонкие шипы. В них был яд: уколы от них долго не проходили. Зато запах у дерева был приятным — пряным, напоминающим мускат из жарких стран, только ещё более тяжёлый.
К осени оно вдвое превышало человеческий рост, и почти такой же длины были его нижние ветви.
Осенью пришла беда: ячменное зерно стало сыпаться с колосьев, не вызрев. Островитяне никогда не видали такого. Перепробовали всё, о чём слышали на Большом берегу, от посыпания золой до молитв. Всё было напрасно, большая часть урожая погибла.
Счастье, что рыба в тот сезон охотно шла в сети, нашлось чем заплатить за ячмень. Впервые за десятки лет на Гроостайне сварили эль не из своего зерна. Разумеется, общее мнение было таково, что он заметно уступает былому и по вкусу, и по крепости. Однако ж пили его, куда было деться.
Пили, не зная, что впереди ожидает беда ещё худшая…
Сам Янсен, во всяком случае, уверял, что именно его руки заменяют новому дереву жаркое солнце южных стран. Однако уже к середине лета начал сомневаться в собственных словах. Серебристый росток обладал поразительной силой. Сорняки сами отступали перед ним, насекомые стали его избегать. И рос он со скоростью, которую гроостайнцам, привыкшим наблюдать за ростом ясеня, не с чем было сравнить. За три месяца он поднялся выше пояса среднего человека.
Сандер Янсен гордился ростком, словно ещё одним сыном, и уже насмехался над пророчествами Кнута Ольсена, который твердил, что деревце не переживёт зимы:
— Стайнболлэ — особенное место, края чаши защитили росток от капризов северной погоды, но снега убьют его!
Впрочем, насмешки насмешками, а на зиму Янсен соорудил над деревцем каркас из веток. Он задерживал снег, не позволял смять тонкие ветви и укрывал от морозов.
Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что эта хитрость оказалась излишней! Навещая своего растительного питомца, он заметил, что тот, вопреки всему, продолжает расти и зимой.
Этим открытием Янсен поделился только с сыном, обязав его помалкивать. На удивлённый вопрос мальчишки он ответил:
— Не знаю почему. Просто мне кажется, так будет лучше.
Пожалуй, именно с того времени Оле начал замечать, что с отцом творится что-то неладное. Потом это заметили все. Зимние шторма удерживают рыбаков на берегу. Наступает время тёмного эля и долгих разговоров обо всём на свете. Известное дело: чтобы не перессориться, людям нужно говорить о том, что касается их меньше всего. Потому зима — ещё и время песен, древних преданий, таинственных легенд, причудливых сказок. Тут были очень к месту россказни Янсена.
Но в эту зиму, вторую зиму серебряного дерева на Гроостайне, никто их не слышал.
Сандер Янсен был сумрачен и нелюдим. Он избегал собраний, отворачивался, когда слышал песни. Все пожимали плечами, но мирились с новым чудачеством. Не ломись к тому, кто заперся — один из законов островной жизни.
Причиной перемен в характере Янсена стали сны, которые терзали его каждую ночь. Его жена могла об этом знать. Вероятно, стоит сказать, что знала. Но она давно уже была равнодушна к своему Сандеру и не интересовалась его состоянием. Она была настолько равнодушна к мужу, что даже не находила нужным судачить о нём с подругами. Поэтому в действительности состояние отца понимал только Оле. Но и он молчал. Ничего не выноси из закрытого дома, как говорили на Гроостайне.
К тому же Янсен просил его ни с кем не обсуждать дерево, а Оле догадывался, что тревожные сны связаны именно с ним.
Порой он сам бегал к дереву и подолгу наблюдал за ним, кутаясь в шубу из тюленьей шкуры.
Так прожили зиму отец и сын — снедаемые одной тревогой, которую отчего-то не спешили разделить друг с другом.
Весной Кнут Ольсен признал:
— Похоже, Янсен, я был неправ. Быть может, даже не потомки наши, а мы сами на старости лет увидим новый чудный лес на Гроостайне.
Он думал ободрить этим Янсена, но не преуспел. Тот пожал плечами и сказал, глядя в сторону:
— Да, похоже на то.
Потом настал момент, когда весенние заботы вернули Янсена к жизни. Так подумали все, кроме Оле, который единственный понял — вернее, рассудил по себе, — что человек просто не может слишком долго бояться неизвестно чего.
В это лето Янсен почти не позволял себе бесцельных прогулок по морю и даже перестал ходить в Стайнболлэ, к удовольствию свой супруги, которая стала ворчать если не меньше, то без прежней злобы.
А дерево продолжало расти. Даже быстрее, чем прежде, тянуло оно кверху свой тонкий серебристый ствол, выпускало новые ветви, покрывалось каплевидными серебристо-зелёными листьями с чёрной каймой. На сочленениях веток, раздувшихся, как больные суставы, прорастали тонкие шипы. В них был яд: уколы от них долго не проходили. Зато запах у дерева был приятным — пряным, напоминающим мускат из жарких стран, только ещё более тяжёлый.
К осени оно вдвое превышало человеческий рост, и почти такой же длины были его нижние ветви.
Осенью пришла беда: ячменное зерно стало сыпаться с колосьев, не вызрев. Островитяне никогда не видали такого. Перепробовали всё, о чём слышали на Большом берегу, от посыпания золой до молитв. Всё было напрасно, большая часть урожая погибла.
Счастье, что рыба в тот сезон охотно шла в сети, нашлось чем заплатить за ячмень. Впервые за десятки лет на Гроостайне сварили эль не из своего зерна. Разумеется, общее мнение было таково, что он заметно уступает былому и по вкусу, и по крепости. Однако ж пили его, куда было деться.
Пили, не зная, что впереди ожидает беда ещё худшая…
Страница 2 из 6
