— Да, но… — после получасового, не меньше, объяснения Сашки у нее задрожали губы. Ей стало больно оттого, что все, что он говорил, было так правильно и так логично, — но мы поклялись… поклялись, что никогда не предадим это место.
16 мин, 8 сек 10266
— Конечно, поклялись. Мы же были детьми! — засмеялся голос из трубки, — Все эти торжественные слова, клятвы, опасности понарошку и спасение мира, игры в героическую смерть… Да, дорогая, салат тоже буду, — сказал Сашка на том конце в сторону, — Ника, ты что, забыла, сколько всего мы тогда напридумывали?
— Сколько всего мы напридумывали, — она не могла не улыбнуться, хоть на душе было не очень.
— Ну вот. Так что не занимай голову всякими глупостями, передавай привет мелкому, а я ужинать побежал.
— Ладно. Пока.
Сначала ей показалось, что она стоит у деревянного забора и смотрит вслед только что отправившемуся домой Сашке. Пели сверчки, перекликаясь с далекой грозой. Воздух был свеж и приятен. Она слышала удаляющиеся шаги по камушкам на песчаной дорожке. Но потом она осознала, что она в помещении, и под потолком сияет люстра, и на столе стоит компьютер. И она в квартире, и телефонная трубка в ее руке исходит частыми гудками. Она опустила ее на рычажок.
Ника встала с дивана и, так и не найдя второй тапочек, босиком подошла к окну.
Темно. А она было и позабыла, как быстро смеркается поздним летом. Наверное, это из-за огней. Городские огни всегда немножко сбивают с толку. Надо же… А она ведь помнит то время, когда их не было, когда ночи были черными. Помнит, как эти кирпичные дома были ей по колено, как они были всего лишь началом стройки, невыполненным планом. О, сколько всего она помнит! И сколько всего уж не вернешь.
Она разглядывала аккуратную улицу за окном. Деревья и фонари по обочинам, зебра для пешеходов, чистые тротуары. Просто мечта. Ко всему этому, как, впрочем, и к другим кардинальным изменениям, она привыкла. За столько лет и не к такому ведь привыкнешь, так?
Но ведь можно еще что-то сделать, подумала она и пошла в комнату к сыну — передавать привет. А потом на кухню — ждать мужа.
Может, можно еще что-то сделать.
— Привет, как ты? — Сашка чмокнул ее в щеку.
— Ничего. А ты?
— Никогда не чувствовал себя лучше! — он вздохнул полной грудью, — Пойдем, все тебе покажу. Это будет грандиозно. Да что там, это же уже грандиозно! — и он засмеялся на высоких нотах. Ника с детства знала, что этот его смех — показатель крайнего волнения Сашки.
Они пошли по скверику.
— Когда нам было по восемнадцать, здесь была пустошь, — сказала Ника.
— Когда нам было по восемнадцать, мы жили в захолустье. А теперь мы живем в цивилизованном городе.
— Цивилизованном, — вздохнула Ника.
— Ты снова куксишься, — Сашка подтолкнул ее локтем, как в старые добрые времена, — Что стряслось? Господин с усиками снова ревнует?
Господин с усиками — это муж Ники. Ему да Сашкиной жене нужно основать Клуб Профессиональных Ревнивцев. Эти двое периодически закатывают прелестнейшие сцены. Они никак не хотят понять, что Ника и Сашка дружат всю жизнь, причем в прямом смысле этого слова: они помнят друг друга ровно столько, сколько помнят себя. И в этом шумном мире нет молекулы прочнее, чем Сашка и Ника. Они лучшие друзья! Друзья — да. Любовники — нет. Никогда. Скорее звезды сдвинутся с орбит. Однако господин с усиками и Сашкина «дорогая» не понимают этой простой истины и частенько устраивают бурю в стакане воды.
Ника покачала головой:
— Не-ет.
— А что тогда?
— Понимаешь, у меня такое чувство… — Ника не могла подобрать слов. Она покраснела и потупилась. Как же так? Она не может сказать Сашке то, что думает? Сашке?! Нонсенс. Так не бывает. И она покраснела еще сильнее.
— Вот, глянь-ка на эту прелесть! — они как раз подошли к стройплощадке. Несколько домиков для рабочих жались по краям огромной, почти законченной коробки.
— Это супермаркет, Ника, — с гордостью сказал Сашка.
— Мой супермаркет! Смотри — само здание почти готово, осталось совсем… Ника не слушала его. Она автоматически переставляла ноги — шла вперед. Шла туда, куда не осмеливалась заглянуть с тех самых пор, как Сашка купил этот участок земли. Будто он не принадлежал ему до этого, ему и ей.
Она не видела рабочих, сонно перетаскивающих какие-то железяки, не видела грузовик, свернувший с дороги и придавивший куст шиповника. Нет уродливой недоделанной коробки и нет всего этого! Ей не двадцать восемь. Даже не восемнадцать. Ей восемь, и она сидит под большим деревом — под Старым Мудрым Дядюшкой Дубом. Она сидит под деревом, а вокруг нее раскинулся пустырь, обрамленный несколькими кустами душистого шиповника — того самого, что так вкусен, когда созреет. Эти кусты отделяют весь цивилизованный мир от пустоши, от нее и от ее мыслей. А вот и Сашка. Ему тоже восемь. И никому еще и в голову не пришло называть его Александром Александровичем. Они весело смеются, едят конфетки из затисканного свертка и выдумывают, на что похожи облака.
— Ника! Тебя снова унесло в область запредельного! — она услышала голос Сашки. Взрослого Сашки.
— Помнишь Старого Мудрого Дядюшку Дуба? — спросила Ника, глядя на носки своих туфель. Она говорила тихо, будто боялась разбудить ребенка.
— Что? А, дуб… Ты любила его.
Ника кивнула.
— Сколько всего мы напридумывали, — она не могла не улыбнуться, хоть на душе было не очень.
— Ну вот. Так что не занимай голову всякими глупостями, передавай привет мелкому, а я ужинать побежал.
— Ладно. Пока.
Сначала ей показалось, что она стоит у деревянного забора и смотрит вслед только что отправившемуся домой Сашке. Пели сверчки, перекликаясь с далекой грозой. Воздух был свеж и приятен. Она слышала удаляющиеся шаги по камушкам на песчаной дорожке. Но потом она осознала, что она в помещении, и под потолком сияет люстра, и на столе стоит компьютер. И она в квартире, и телефонная трубка в ее руке исходит частыми гудками. Она опустила ее на рычажок.
Ника встала с дивана и, так и не найдя второй тапочек, босиком подошла к окну.
Темно. А она было и позабыла, как быстро смеркается поздним летом. Наверное, это из-за огней. Городские огни всегда немножко сбивают с толку. Надо же… А она ведь помнит то время, когда их не было, когда ночи были черными. Помнит, как эти кирпичные дома были ей по колено, как они были всего лишь началом стройки, невыполненным планом. О, сколько всего она помнит! И сколько всего уж не вернешь.
Она разглядывала аккуратную улицу за окном. Деревья и фонари по обочинам, зебра для пешеходов, чистые тротуары. Просто мечта. Ко всему этому, как, впрочем, и к другим кардинальным изменениям, она привыкла. За столько лет и не к такому ведь привыкнешь, так?
Но ведь можно еще что-то сделать, подумала она и пошла в комнату к сыну — передавать привет. А потом на кухню — ждать мужа.
Может, можно еще что-то сделать.
— Привет, как ты? — Сашка чмокнул ее в щеку.
— Ничего. А ты?
— Никогда не чувствовал себя лучше! — он вздохнул полной грудью, — Пойдем, все тебе покажу. Это будет грандиозно. Да что там, это же уже грандиозно! — и он засмеялся на высоких нотах. Ника с детства знала, что этот его смех — показатель крайнего волнения Сашки.
Они пошли по скверику.
— Когда нам было по восемнадцать, здесь была пустошь, — сказала Ника.
— Когда нам было по восемнадцать, мы жили в захолустье. А теперь мы живем в цивилизованном городе.
— Цивилизованном, — вздохнула Ника.
— Ты снова куксишься, — Сашка подтолкнул ее локтем, как в старые добрые времена, — Что стряслось? Господин с усиками снова ревнует?
Господин с усиками — это муж Ники. Ему да Сашкиной жене нужно основать Клуб Профессиональных Ревнивцев. Эти двое периодически закатывают прелестнейшие сцены. Они никак не хотят понять, что Ника и Сашка дружат всю жизнь, причем в прямом смысле этого слова: они помнят друг друга ровно столько, сколько помнят себя. И в этом шумном мире нет молекулы прочнее, чем Сашка и Ника. Они лучшие друзья! Друзья — да. Любовники — нет. Никогда. Скорее звезды сдвинутся с орбит. Однако господин с усиками и Сашкина «дорогая» не понимают этой простой истины и частенько устраивают бурю в стакане воды.
Ника покачала головой:
— Не-ет.
— А что тогда?
— Понимаешь, у меня такое чувство… — Ника не могла подобрать слов. Она покраснела и потупилась. Как же так? Она не может сказать Сашке то, что думает? Сашке?! Нонсенс. Так не бывает. И она покраснела еще сильнее.
— Вот, глянь-ка на эту прелесть! — они как раз подошли к стройплощадке. Несколько домиков для рабочих жались по краям огромной, почти законченной коробки.
— Это супермаркет, Ника, — с гордостью сказал Сашка.
— Мой супермаркет! Смотри — само здание почти готово, осталось совсем… Ника не слушала его. Она автоматически переставляла ноги — шла вперед. Шла туда, куда не осмеливалась заглянуть с тех самых пор, как Сашка купил этот участок земли. Будто он не принадлежал ему до этого, ему и ей.
Она не видела рабочих, сонно перетаскивающих какие-то железяки, не видела грузовик, свернувший с дороги и придавивший куст шиповника. Нет уродливой недоделанной коробки и нет всего этого! Ей не двадцать восемь. Даже не восемнадцать. Ей восемь, и она сидит под большим деревом — под Старым Мудрым Дядюшкой Дубом. Она сидит под деревом, а вокруг нее раскинулся пустырь, обрамленный несколькими кустами душистого шиповника — того самого, что так вкусен, когда созреет. Эти кусты отделяют весь цивилизованный мир от пустоши, от нее и от ее мыслей. А вот и Сашка. Ему тоже восемь. И никому еще и в голову не пришло называть его Александром Александровичем. Они весело смеются, едят конфетки из затисканного свертка и выдумывают, на что похожи облака.
— Ника! Тебя снова унесло в область запредельного! — она услышала голос Сашки. Взрослого Сашки.
— Помнишь Старого Мудрого Дядюшку Дуба? — спросила Ника, глядя на носки своих туфель. Она говорила тихо, будто боялась разбудить ребенка.
— Что? А, дуб… Ты любила его.
Ника кивнула.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 5
