Дикая охота: расплата

— Значит, не оставляй? — герцог усадил его спиной к себе и жадно зарылся в темную шевелюру. — Ты видишь меня таким открытым и уязвимым теперь, после всего. Но я только с тобой — такой. Безжизненной статуэткой я поднял тебя и не предал ни в чьи руки, боясь, что кто-то навредит тебе больше… чем это уже сделала Клодия. Она причитала в ужасе, быстро растеряв всю злобу, быстро поняв, что не желает никакой мести, что не сделает хуже, чем есть — если я хоть на кончик мизинца ей дорог. И вот так, не выпуская тебя из рук ни на минуту, я занимался расследованием, два дня и две ночи, пока ты не пошевелился, отмерев из статуэтки обратно… в мальчика. Но пока твой дух почивал или витал где-то отдельно от тела, я прошел с инспекцией через весь замок, нашел трупы девушек-плакальщиц — их злой бес, которым одержима Клодия, приносил в жертву, чтобы обеспечить себе молодость и свежесть лица. Так как, похоже, он очень стар, морщинист и уродлив, и это, несмотря ни на что, проступало сквозь данную Господом девичью красоту. Других плакальщиц я отправил домой, горького пьяницу Руже велел прилюдно высечь и разжаловать до свинопаса, а аббат Монтень, предвидя, что я откажусь дальше финансировать пирушки в его монастыре, сам вызвался принести покаяние и сесть на недельный хлеб и воду. Воду с вином, как доложил мне один усердный и исполнительный послушник… так что это вино ему еще сильнее разбавили водой. И еще разок о Клодии — я упомянул о гнездящемся в ней бесе. Он уж пятьсот лет как поселился в ней… и жил не только в ней, не только в ее теле. Мы дважды прошли мимо нее сегодня утром: она подметала двор, ты не узнал ее, за два дня превратившуюся в дряхлую старуху. Ты точно хочешь для нее виселицу или острый топор палача? Ведь такая казнь станет ей легким избавлением, спасением от горя поражения и угрызений совести.

Резко развернувшись, Каро некоторое время со смешанным выражением таращился в чуть насмешливое лицо Гаспарда. А потом легонько боднул шишечками рогов в шею.

— Я думал, ты не умеешь быть жестоким. И кровожадным.

— Иногда умею.

— Я так не вовремя потерял сознание от боли. Могу до бесконечности оправдываться, что ломание рогов поспорит с муками живорождения, что у меня не было выбора и я покинул место финального сражения против собственной воли. Могу, но не буду. Меня просто снедает любопытство о том, чего я не увидел. Что же ты сделал с преступной племянницей в момент, когда вернулся в мир живых? Клянусь, в моем воображении ты дюжину раз свернул ей тонкую цыплячью шею голыми руками и еще столько же — швырнул об стену, размазав в кровавый блинчик.

— Кстати, Каро, хочешь блинчик?

— Гаспард! Не скажешь мне? Что произошло.

— Когда?

— В момент твоего воскрешения!

— Да… мм… не помню. Возможно, я до чрезвычайности хотел зажаренного целиком барашка, пирог с жирной олениной и бочонок вина, и три графина терпкого мёда, и кувшин с элем, поскольку не ел и не пил с конца апреля, а сейчас заканчивается июнь.

— Ну Гаспард! Ты встал со смертного одра и?

— И все виновные обратились в крошечные, трусливо убегающие тени, — закончил он вдруг сурово, сдвинув темно-красные брови. — Мне не пришлось и пальцем шевелить. Одного звука моего голоса было достаточно, чтобы всех приструнить.

— Ты врешь. Преувеличиваешь. Так ведь не бывает. Не так легко.

— А когда огненные копья летали над твоей головой — я их тоже преувеличивал? Или у твоего страха глаза были велики?

— Я не боялся, — задиристо ответил оборотень. — Когда ты носишься со смешным и надменным видом или властно трогаешь меня — никогда не боюсь. Боюсь, когда прекращаешь. То есть боялся тогда… когда ты несколько ночей не выходил на охоту и я впервые примчался в Замок, выяснить, что стряслось. И еще боялся, когда твой огонь погас.

— А сейчас чего-нибудь боишься?

— Что Клодия обманула тебя показной капитуляцией, сыграла опять на струнах доброго сердца и битва с ней далеко не окончена.

— Если бы рога у оленей не имели обыкновение отрастать заново, она собственноручно выкопала бы себе скромную могилу на краю монастырского кладбища. Но раз твою очаровательную твердолобость опять будут украшать дивные хрустальные наросты — пусть она мирно помахивает метлой во дворе. И только если сильно постаревшая племяшка захочет чего-то большего — к ее же собственной безопасности ей лучше сесть на эту метлу и улететь куда подальше отсюда.

Каро захихикал, представив в красках этот полет, но быстро опять помрачнел:

— За пятьсот лет тот злой бес мог припасти беды, о которых ты не подозреваешь. А вдруг твоё бессмертие — его рук дело? И если он исчезнет, ты тоже…

— Зачем гадать? Когда можно всё это выпытать. Клещами вытянуть, если придется. Скушай пока этот блинчик. А я пошел в подвал готовить «железную деву», горячие гвозди, жидкий свинец и крепкие колья. И всякий, кто не расколется по-хорошему сразу — пожалеет, потому что мне понравится развлекаться со снятым нимбом, зажатым под мышкой. Потом, когда я… войду во вкус.