Дитя ночи

Утро было близко, но Лорд всё не возвращался. Янек, обеспокоенный долгим отсутствием Лорда, вышел на главную площадь селения, где обычно все собирались. Там на самой середине в пыли лежал бездыханный труп Лорда. Толпа с факелами, подражая танцам африканских каннибалов, глумилась над трупом пса. Верный спутник, друг заменивший ему всё: друзей, родню, дом, весь мир. Всё, чем счастлив простой смертный. И теперь он был мёртв. Янек упал на колени перед трупом и взвыл как раненый зверь. Он обнял Лорда. Кровавые слёзы катились по его щекам. Целый мир превратился ни во что.

Проклятые людишки, трясущиеся за свою жалкую никчёмную жизнь. Каждый раз вы уповаете на Бога. Молясь во славу Всевышнего. А сами… Сами творят невесть что, нарушая все его заповеди. Вы ничто. Жалкое подобие своих богов. Вы всегда творите что хотите, зная что, покаявшись, Бог вам всё простит.

Люди, удивлённые поведением Янека, обступили его со всех сторон, шушукаясь между собой. Янек вскочил на ноги, молниеносно схватил первого, кто стоял рядом и вырвал у него сердце. Со словами «это вас позабавит» бросил сердце в толпу. Толпа отпрянула. Сердце ещё сокращалось. Оно продолжало работать, оно жило. Дальше была мясорубка. Руки, ноги, головы и другие части тел летели в разные стороны. Когда площадь устилал ковер из мёртвых тел внушительных размеров, Янек пришёл в себя. На востоке во всю пылал восход. Ещё немного и солнце окончательно взойдёт и тогда ему помощником не будет ни Бог не чёрт. Янек бросился прочь и исчез за домом, где жил местный придурок.

XI. Случайная жертва.

Солнце лениво поднялось над селением, осветив своим сиянием место предутренней бойни. Пятьдесят искорёженных тел, обезглавленных, лишённых конечностей, сердец. Всё это громоздилось посреди селения, питая ручьи крови, что растекались в разные стороны. Оставшиеся в живых удручённо взирали на следы побоища. Среди трупов лежал и Стёпин труп, лишённый обеих рук с пудовыми кулачищами, которыми на кануне сотрясал воздух, зовя расквитаться с вампиром. Теперь он лежал здесь в общей кучи. Его глаза ничего не видящие удивлённо таращились в небо, где светило солнце и пели птицы. Они не ведали о ночных происшествиях. Мир жил своей жизнью.

На площадь вышел Прохор.

— Люди, — возвестил он, — братья и сёстры. Так нельзя оставлять. Мы должны отомстить за убиенных наших братьев, — продолжал Прохор, указывая на трупы. — Кто видел, где скрылось это адское порождение.

— Я, — прошептал маленький мальчик, что держался за юбку матери.

— Говори, Ваня. Не бойся.

— Он убежал в дом Васьки.

— Вперёд, други мои, братья и сёстры. Покажем этому супостату, где раки зимуют. Да воздадим ему должное. С нами Бог.

Толпа с топорами и дубинами, агрессивно вопя и завывая, как дикая стая волков, направилась к дому, где жил местный придурок Василий.

Василий сидел на цветущей лужайке, наслаждаясь солнечным утром, созерцая порхающих бабочек, жужжащих шмелей. Он был блаженным, о которых говорят не от мира сего.

Его отца морозным зимним вечером загрыз медведь-шатун, которому не лежалось спокойно в своей берлоге. Василию тогда только исполнилось пять лет, и рос больным ребёнком. Его мать, вкалывающая на барских полях от зари до зари, отдала Богу душу, когда Василию было двенадцать, и он остался на попечении глухой бабки. Бабка умерла год назад, когда лазила в погреб, чтобы достать соленых огурчиков для Василия. Он в это время он возился во дворе, запуская кораблики в талой воде. Так Василий, восемнадцати лет от роду, а по умственному развитию семи лет, остался один на попечение Бога и добрых соседей. Сердобольные соседи увели всю скотину (две коровы, пять курей да петуха), где дураку за ней усмотреть. Так же прибрали к рукам всю утварь, и всё что можно было унести, оставив Василия в четырёх стенах ни с чем. Василий не обижался, он привык. Он спал на полу, а иногда во дворе, смотря, где его застала ночь. Соседи не бросили на произвол судьбы Василия, а проявляли заботу, правда, по-своему. Часто его спаивали до чёртиков самогонкой. И Василий бегал по селению, чудя, иногда без портков, приводя в восторг собравшихся поглазеть на дурака. Так он и жил, питаясь чем, придётся, и, не обижаясь на добрые шутки соседей, от всей души смеявшейся с ними вместе.

И вот сейчас он сидел, находясь в нирване, когда привалила толпа, разящая перегаром и ненавистью. Василия схватили, содрали с него жалкие лохмотья, в которые он был облачён, и голым погнали по улице, лупася нещадно дубинками.

Две бабуси преклонного возраста, когда готовятся уже к загробной жизни, сидели на завалинке, перешёптывались.

— Какая срамота. Васька-дурак то вурдалаком оказался. Его мать была такая тихая и добрая женщина. Но видать всё-таки согрешила с дьяволом, родив на свет такое отродье. — Говорила одна.

— Да, да. Вот Бог её и прибрал к себе, отправив пораньше в ад, — вторила ей другая. — Я всегда подозревала, что тут что-то ни так. И по делам ему. Надо изжить это адское семя.