Доброй смерти всем вам

Мой сын — или мой близнец — по виду был обыкновенным годовалым младенцем. Его усыновили братья Дюпон де Немур, в свое время вхожие к моим любимым супругам-химикам, и увезли в Новый Свет. Больше я его не видел, хотя слышал немало. Истинное Дитя Чуда: это имя куда более пристало моему мальчику, чем графу Шамбору, посмертному сыну герцога Беррийского и внуку Великого Месье. Поговаривали, что его приёмный отец, старший из братьев, имел короткий, но впечатляющий флирт с «Госпожой Порох» (тот самый, о котором упомянул Дед), который закончился, как и положено, взрывом её своеволия. Года примерно за три до гибели супруга, который всё же оставался для моей госпожи человеком превыше всех прочих смертных. И что секреты изготовления самой лучшей в мире горючей смеси пересекли океан вместе с новорожденным в качестве приданого…

В последнем я не уверен, а первое слишком очевидно.

Сам я выздоровел полностью, но стал иным, будто во мне поселились две разных личности. Понадобилось некоторое время, чтобы они пришли к согласию: я смеялся потом, что предметом спора были биохимия вкупе с биофизикой, которыми я не увлекался ранее.

Дед Инги на радостях, что всё так хорошо закончилось, решил податься в монахи-трапписты.

Реабилитированному мсье Антуану воздвигли памятник.

26. Синдри

Потом прадед легким манием руки отпустил всех. Старшие сидели или наполовину стояли, оттого и убрали свои тушки раньше нас, младшеньких. В процессе выпутывания из лотоса Стан успел фыркнуть раза два от избытка эмоций, а я — потихоньку рассмотреть папу Хьяра с тылу, милашку Трюга — с фасадной части (из благоговения отступал передом), а маму Руну — сразу сзади и в профиль. Должно быть, хотела выложить своё особое мнение по поводу, но благоразумие победило. Дед Инги сидел, как памятник Петру Первому на берегах Невы. (Вот откуда в мои мозги проскользнула цитата — из «Полтавы».)

Когда и мы, наконец, раскланялись, он поднялся с сиденья и медленно заструился к окну. Дверь за нами ещё не затворилась, а уже для старого эремита не стало никого и ничего.

— Ну и как всё это понимать? — высказался мой продвинутый нерд. — Благословение, типа, или проклятие?

Я очень выразительно пожала плечами под его рукой.

— Как тебе угодно. Как угодно мне.

— Ты-то как прочитываешь это средневековую слезодавилку?

— Это разгар Нового Времени, — поправила я.

— Что: террор? Гильотина?

— Пароль — гильотина, отзыв — Гитлер. Очень любил этот механизм.

— Ну, отчасти ты права. Уточним формулировку. Родимые пятна Средневековья на фоне всестороннего прогресса.

— Родимые пятна капитализма на лице светлого социалистического будущего. Та же логика. Ты с какого года в Стекольне обретаешься?

Вместо ответа они сдавил мои плечики так, что они едва не стукнулись друг о дружку:

— Женщина, никогда не спорь с мужчиной — это мешает природному изяществу манер. Мужчина, никогда не спорь с женщиной — это неразумно и вообще не имеет смысла.

Взрослых диргов нам демонстративно не попадалось: думайте сами, решайте сами, так сказать. Детишки, выпущенные из подвала древностей, восторженно уцепились за мои штанцы, едва не опрокинув на пол. Станислав ласково отодрал их поодиночке: почему-то к нему никто из них не прилип.

— Давай отсюда выбираться, лоли, — сказал он. — Уныло всё как-то. Даже стишки сами собой нанизываются. Не рад, явившись на твой зов, не счастлив, слыша поученье: гордыни радужный покров до времени изъело тленье.

Что иначе было никак нельзя, до него никак не доходило. А ведь сам же распинался за идеальные родоплеменные отношения в том письме. Письме, которое впервые меня насторожило.

— Стан, ладно, выйдем в парк. Он у нас в английском вкусе — сплошняком зарос дубами и руинами, — согласилась я.

Это в том смысле, что не подглядят и не подслушают. Сердиться на Трюггви за недавнее прошлое мне просто духу не хватало, но присутствовать на абсолютно мирных переговорах никто из моей родни права не имел. Это вам не Ритуал, сэры и леди. Пускай даже искажённый.