Долгий срок

— Лучше на какой-нибудь европейке, — спокойно отвечает ему Родольфус, — хотя и азиатка вполне подойдет. Я потому так и настаивал на том, чтобы тебя выпустили из Англии — поживи пару лет в Европе, приди в себя, отдохни… а потом оглядись вокруг. Я хочу, чтобы ты нашёл подходящую тебе женщину — и меня мало интересует возможная чистота её крови. Ищи ту, с кем тебе хорошо и спокойно — ту, с которой вам будет хорошо молчать вместе и с которой интересно поговорить. Остальное всё ерунда — красота, любовь… глупости. Обещаешь? — спрашивает Родольфус мягко и одновременно настойчиво.

— И как ты предлагаешь мне жить, — спрашивает, не ответив ему, Рабастан, — зная, что ты там, в Азкабане, за нас обоих?

— Вот за нас обоих и жить, — кивает Родольфус, сжимая его руку и получая в ответ такое же сильное пожатие. — Разумно, аккуратно — и весело. И кстати об аккуратности — теперь наше семейное дело переходит к тебе. Я держал все бумаги в порядке — тебе не будет сложно в них разобраться. В целом, всё сейчас работает почти что само и требует, в общем-то, самого минимального присмотра. Не вмешивайся, если тебе не захочется всерьёз вникать во всё это — просто следи за делами. Я оставил тебе большое письмо — там инструкции и советы на большинство случаев. Постарайся много не тратить — во всяком случае, больше, чем будешь получать прибыли. И всё будет хорошо.

— Нет, не будет, — тихо говорит Рабастан, опуская голову и беря его руки в свои. — Не будет, — повторяет он шёпотом, и Родольфус слышит в его голосе боль. — Если бы я погиб, ты мог бы выйти сейчас.

— Рэбби, — так же тихо говорит Родольфус, притягивая брата к себе и обнимая так крепко, как смог. — Если бы ты погиб, я бы никогда в жизни не простил себе этого. Ты — единственное, что есть в моей жизни.

— Но ты всё равно мог бы выйти, — говорит Рабастан.

— Вряд ли мне бы этого захотелось, — усмехается Родольфус.

— Тебе бы пришлось, — возражает вдруг Рабастан. — Тебе нужен сын. Наследник. Ты бы вышел.

— И жил бы, зная, что так и не сдержал данное тебе слово, — говорит негромко Родольфус, притягивая его голову к своему плечу и зарываясь пальцами в длинные и грязные сейчас кудри. — А ведь я тебе должен, Рэбби. И сейчас, наконец, могу отдать долг.

— Должен? — Родольфус слышит по голосу, как недоумённо хмурится Рабастан. — Что за чушь, Руди?

— Ещё как, — усмехается Родольфус — и, отстранившись, смотрит брату в глаза. — Я тебе расскажу одну очень старую историю, Рэба. Помнишь, мы с тобой однажды попали в шквал? — спрашивает он, вглядываясь в лицо брата. — И лодка перевернулась? Тебе тогда ещё не исполнилось семь. Помнишь?

— Помню, — нетерпеливо говорит тот. — При чём здесь?

— Понимаешь, — усмехается Родольфус, и его взгляд наполняется горечью. — Это не было случайностью, Рэбби.

— В смысле? Руди, какая разница? — хмурится Рабастан. — Хочешь сказать, ты знал, что тогда будет шторм, и рискнул — но не рассчитал время? Что с того?

— Вовсе нет, — возражает Родольфус. Ему больно — по-настоящему больно и страшно, так, как было, пожалуй, всего раз или два в жизни, и меньше всего он хочет рассказывать Рабастану ту историю — но он должен. Потому что это единственное, что, как он очень надеется, снимет с плеч его брата груз вины, который тот сейчас старательно на себя взгромождает. — Я действительно знал, что шквал будет — и я всё совершенно правильно рассчитал.

Он замолкает и смотрит, смотрит в глаза Рабастану — и видит, как раздражение и недоумение в них становятся всё сильнее:

— Правильно? — повторяет он. — Руди, я не понимаю тебя…

— Видишь ли, — Родольфус глубоко-глубоко вздыхает. — Я в тот день собирался тебя убить.

Он смолкает опять — и вновь смотрит брату в глаза, отмечая с удовлетворением и (конечно же, куда без нее) с болью, как непонимание в них начинает сменяться недоверием:

— Ты? Меня? Но зачем? Почему, Руди?

— Потому что я тогда тебя ненавидел, — признаётся ему Родольфус. — Я возненавидел тебя ещё до рождения — и всё думал, как бы сделать так, чтобы тебя больше не было. Но при этом не попасть в Азкабан. На то, чтобы это придумать, у меня ушло целых семь лет… зато план, я до сих пор так считаю, был безупречен.

— Но за что? — Рабастан непонимающе и неверяще глядит на него. — Я тебя обожал… и был просто ребёнком…

— Просто я не хотел никакого брата, — пожимает плечами Родольфус, стараясь произнести это как можно легче. — Я хотел быть единственным. Вот и всё.

Рабастан глубоко задумывается — и Родольфус вдруг остро жалеет о том, что вообще коснулся этой темы. Потому что он избавит своим признанием, конечно, Рабастана от всякой вины — но только ли от неё? Или же заодно и от старшего брата?

— Почему ты тогда спас меня? — спрашивает, наконец, Рабастан.

— Потому что когда я плыл прочь, — честно отвечает Родольфус, — до меня вдруг дошло, что не имеет никакого значения, чей ты сын. Ты мой брат, и я обещал, что спасу тебя.

— И потом ты вернулся, — улыбается Рабастан — и вдруг обхватывает его рукой за шею и притягивает к себе.