Дорога слепых

Зиан увидел, как по лицу демоницы пронеслась новая волна. Она глубоко вздохнула, и в огромных глазах, где прежде клубился лишь мрак, заплескалась прохлада бездонных карих озёр. На ресницах Деры блеснули слёзы-самоцветы.

— Ты отказала не из-за семейной лавки… не из-за родовой гордости, мама. Дело живет, пока его творят… принадлежит своим мастерам и помнит тех, кто вложил в него душу. И ты знаешь это. Знаешь… что просто испугалась остаться одна… обнаружить, что всё нажитое больше никому, кроме тебя, не нужно… — Бесплодная… — вдруг тихо ответила Дера.

— Прости меня за злые слова, — эхом отозвалась Енга, почувствовав прикосновение знакомых, тёплых, ласковых пальцев — мама гладила её по лбу.

— Прости… — Доченька моя, цветущая слива, свежий тоненький лепесточек… Дера обняла дочь и на короткое мгновение вновь стала сама собой.

Статной высокой женщиной с легковесной вуалью уходящей красоты на покрытом морщинами усталости и печали лице. Затянулись раны. Волосы- гадюки опали мягкой седой шалью. Когти исчезли, улыбка разгладила искривленные губы:

— И ты меня прост… Енга прижалась к матери, но… обхватила пустоту. Дера рассыпалась высохшими крыльями бабочек.

Не удержав равновесия, девушка упала на колени и принялась слепо шарить руками перед собой. Крылья кружились в воздухе. Путались в косах Енги, оседали на одежде, проскальзывали сквозь пальцы и замирали траурницами в траве. Невесомые, блёклые, ломкие. Покрытые причудливыми и притягивающими взгляд узорами.

Зиан присмотрелся и вздрогнул. Каждый из них был человеческим лицом.

— Мама, мама… — забормотала девушка, ища знакомые объятия.

— Тише, Енга… — юноша опустился перед ней на колени и с болью в глазах взял за руки.

— Мама! — она вырвалась, покачнулась и поднялась на ноги, хватая рассыпающиеся в прах крылышки.

— Мама!

Зиан подался следом и молча прижал к груди рыдающую жену.

В обед в монастырь приехал почтенный Коби, и Настоятель вершин рассказал ему, что произошло. Практичный овцевод долго отказывался поверить в услышанное. Однако ослепшие глаза невестки и раны самого Тарлы были красноречивее любых слов, и Рунку ничего не осталось.

Он хмуро огладил усы и посмотрел в сторону молодоженов. Его сын сидел под деревом и обнимал любимую. Она уже не плакала, только тихо всхлипывала и крутила в руках малахитовую бусину, единственную, оставшуюся от свадебного ожерелья.

— И что? Она теперь всегда такой будет? — кивнул на невестку овцевод.

— Кто знает? — откликнулся Тарла.

— Зелёная кровь Гор — это печать. Что под ней, благословение или проклятье, Духам неважно. Тут теперь разве что колдуны помогут… — А попросить за неё, — овцевод указал пальцем под ноги, — не можешь?

— Помогло бы — уже б попросил, — невесело хмыкнул Настоятель вершин и задумчиво присмотрелся к капельке малахита в руках девушки.

— Жаль её… — Жаль, — вздохнул Рунк.

— Ну, пора ехать… Эх!

Енга их не слышала. Она катала в ладони переливающуюся бусину.

Гладила кончиками пальцев, представляла изысканную резьбу и гаснущие в недрах камня блики. И думала. Думала, над словами той, что укрылась в капле зелёной крови. Её вкрадчивое шипение заглушало и беседу Настоятеля вершин с почтенным Коби, и ласковый шепот Зиана.

Это была та самая Лаок, которая соблазнила первого из Фэй обменять несчастье больных на успех и достаток. Та самая Лаок, которую прикармливали его потомки страданиями раненых и горечью умиравших. Та самая Лаок, которой отец Енги ответил «нет», несмотря на всё желание дать Дере сына. Та самая, которую до последнего момента прогоняла и мать, пока её отчаянье не превратилось в водоворот, вобравший в себя всё наполнявшее демоницу зло.

Лаок соблазняла, обещала снять проклятье, сулила безбрежное счастье с Зианом. Её слова набатом отдавались в ушах девушки: «Скажи мне» да«… скажи» да«… скажи… — Сынок, забирайтесь в телегу! — крикнул овцевод.»

— Скорее, ну!

— Пойдем, — сказал Зиан.

Енга сжала бусину в кулаке и негромко позвала:

— Настоятель вершин… — Что, красавица? — тот подошел.

— Пусть она останется здесь, — девушка протянула ему руку, и бусина скатилась в мозолистую ладонь святого человека. Бессильное шипение стихло.

— Не хочу забирать плохие воспоминания.

— Понимаю, — Тарла посветлел лицом.

— Только не горюй, Енга.

Твои родители жили честно, и у них была своя радость. А у тебя — всё еще будет.

— Я знаю, Настоятель вершин.

Зиан помог Енге забраться в телегу. Почтенный Коби сел на место возницы, и повозка тронулась. Мохнатый конь, на котором молодые люди приехали в монастырь, семенил, привязанный к задку. Юноша усадил жену к себе на колени и укрыл отцовским плащом, баюкая в сильных руках. Енга положила голову ему на грудь и не двигалась.

— Ничего, дочка… — овцевод бросил взгляд через плечо: сын продолжал смотреть на Енгу с прежней любовью.

— Вылечим тебя. Что угодно сделаем, но вылечим. Верно, Зиан?

Девушка почувствовала, как её муж кивнул. Она нашла его руку и поцеловала.

«Я никогда не стану вам обузой, — пообещала себе Енга.»