Дорога слепых

Девушка вернулась домой вечером и с изумлением застала мать в саду. Старшая Фэй собирала травы и выглядела совсем как в дни, когда была счастлива с отцом. Умылась, надела красивый халат и деревянные украшения, расчесала волосы и уложила их гребнями в узел на затылке.

— Мама! — обрадовалась Енга и кинулась к ней.

— Я решила жить дальше, — Дера обняла дочь и погладила её по черным косам.

— Давай, помоги мне отнести корзину в дом.

Енга подняла с земли плетёнку с травами и заметила выглянувшего из кустов ягненка.

— Откуда он, мама?

— Благодарность от сына почтенного Коби.

— Зиана? Но Рунки уже заплатили… — А чем он болел?

— Тем же, что и отец, — не подумав, ответила девушка и погладила ягнёнка за ушами.

— Я поила Зиана отваром огнеплодки, чтобы спал жар.

— Огнеплодки?! — громко переспросила Дера, и дочь вздрогнула от её голоса; возникший на лице старшей Фэй ужас сменился гневом.

— Но ведь она заставляет всё внутри полыхать! Тебе повезло, что сын почтенного Коби болел чем-то другим, иначе сгорел бы за часы!

— Огнеплодка распаляет кровь лишь вначале, мама! — Енга резко выпрямилась.

— Потом жар уходит вместе с болезнью! Если бы ты послушала меня и лечила ей отца!

Ягненок, почуяв неладное, тоненько мекнул.

Обе Фэй замолчали, и между ними гадюкой затаилась тишина.

Когда муж вернулся домой едва держась на ногах, Дера сразу уложила его в постель и бросилась к семейным книгам искать лекарство.

Лишь одна из болезней напоминала ту, что охватила Нуана, и супруга стала поить любимого отваром по рецепту предков. Напрасно. На следующее утро он впал в беспамятство, к вечеру бредил и стонал и только в полночь, к недолгому облегчению жены, всё-таки забылся беспокойным сном.

В те два дня в доме было, как в глубокой пещере: казалось, даже полуденное солнце не в силах разогнать заполнившее комнаты беспросветное горе. Старшая Фэй ухаживала за мужем и больше ничего и никого не замечала. Когда же Енга попыталась помочь и приготовила лекарство из огнеплодки, Дера разбила горшок об стену и выгнала дочь спать в саду.

Той ночью отец умер.

— Он был слишком болен, — горько обронила женщина, взяла ягненка за поводок и пошла к дому.

— Пойдем ужинать, Енга.

Девушка вздохнула, вновь подхватила корзину и недоверчиво направилась следом.

Внутри был накрыт стол.

— Ты же давно не подходила к очагу? — Енга покачала головой.

— Мне всегда нравилось готовить, милая, — откликнулась мать.

Они сели на лавки по разные стороны стола, и Дера сняла крышки с горшков. От полупрозрачного риса поднимался пар, печёная кумжа пахла горными травами, в чаре для горячих напитков настаивалась мята, на плоском блюде лежал румяный хлеб, а вымытые сливы сияли каплями воды.

Дера расстаралась: стол выглядел так, словно на ужин собралась большая семья.

— Спасибо, мама, — тепло поблагодарила Енга и положила себе еды.

Мать улыбнулась. Она чуть подалась вперёд и осторожно спросила:

— Скажи, а Зиан — хороший юноша?

— Он бросался в меня орехами, когда я была маленькой.

— Но нравится ли он тебе?

— Зиан — большой и бородатый, — уклончиво ответила дочь.

— Впрочем, у него доброе и честное сердце.

— Мне он тоже показался очень искренним человеком, — согласилась Дера и заискивающе прибавила: — Будь у меня внуки, я бы совсем утешилась… Енга зарделась: «Откуда она узнала?» — Ведь они будут, правда? — запавшие от долгой печали глаза Деры блестели надеждой. Енга посмотрела в них и поняла, что не может ответить«нет».

— Конечно, трое или четверо. Тебе положить ещё кусочек рыбы?

— Положи, положи… — та с облегчением рассмеялась и отвернулась, пряча слёзы.

Снаружи с час как стемнело, когда Фэй закончили обсуждать, сколько у Енги будет детей, а у Деры — внуков. Горшок с кумжой показывал дно, риса оставалось пара ложек, мята прилипла к высохшим стенкам чары. Енга убрала со стола. Сложила грязные горшки и тарелки в бадью и увидела, что чан, где она грела воду для мытья посуды, пуст. Девушка покачала головой, взяла ведро и отправилась к колодцу.

Сад вокруг дома окутывал низкий густой ночной туман. Солнце давно скрылось за лесом. Взошел месяц, и его рог голубел над золотыми шатрами монастыря на вершине горы. Небо становилось глубже и непроглядней, будто проказливые духи вливали в облака ежевичное вино; а там, где почернело совсем, начали разгораться звёзды, серебря осенние склоны.

Енга подошла к колодцу и заметила на земле следы, маленькие и узкие, — от женских ног. Они начинались у калитки, уходили к крыльцу и исчезали за домом. Девушка нахмурилась, принялась осматривать кусты, и… вдруг кто-то шелестяще рассмеялся за её спиной, словно опрокинулась коробка с бисером. Зашуршали ветки, повеяло прохладой, скрипнуло крыльцо.

Енга обернулась.

Позади никого не оказалось, и она удрученно хмыкнула.

Наместник отучил последнего вора красть ещё пять лет назад.