Дорогой друг

Впрочем, даже имей я опыт в сердечных делах или делах близости, возможно, в ситуации с Холмсом это не помогло бы. Пролистав «Таймс» и не найдя там ничего интересного, я вновь задумался о вчерашнем. Что имел в виду Холмс, когда сказал:«Вы так ничего и не поняли»? Что я должен был понять?

Я вновь принялся перебирать в памяти все, что читал о влечении к своему полу. Многие исследователи выдавали сущий бред, но и они, и те, кто высказывал дельные предположения, сходились в одном: влечение к людям своего пола становилось определенной потребностью, в том числе навязчивой. Потребностью, которая вызывала привыкание и все большее желание, если ее удовлетворять, но которая также приносила множество страданий, оставаясь неудовлетворенной. Холмс, конечно, не походил сейчас на человека страдающего. Может быть, он был оскорблен тем, что я не понимаю простой вещи: он не уступит пагубной страсти и будет бороться с ней с помощью силы воли столько, сколько сможет? А когда не сможет? Что тогда?

Больше всего меня страшила вероятная огласка. А что, если он будет неосторожен, и его примутся шантажировать?! Додумать до конца эту удручающую мысль мне не удалось — за мной прислали от моего постоянного пациента.

Увидел я Холмса только на следующее утро. Он был в хорошем настроении, которое передалось и мне. Мы обсуждали забытую в нашей гостиной трость доктора Мортимера, и, хотя я опять сел в лужу, мне было радостно видеть Холмса таким… прежним. Словно это были дни самых первых наших совместных расследований. Я чувствовал безмятежность, и даже мрачная история, рассказанная доктором Мортимером, не сразу смогла ее поколебать.

Несмотря на всю мою любовь к детективным загадкам, идея ехать с сэром Генри в Баскервиль-холл без Холмса в первые минуты не вызвала у меня энтузиазма. Однако, поразмыслив, я решил, что в сложившейся ситуации разлука пойдет нам на пользу, даст время мне и Холмсу (насколько для него это вообще возможно) прийти в себя.

Как же я ошибся! Если когда-то идея сельской практики и увлекала меня, теперь я на собственной шкуре убедился, насколько нелепыми были эти мечты. Я скучал по жизни в Лондоне, грохоту экипажей по мостовой, опере, бильярду и карточным клубам, по пациентам, и даже по самым занудливым из них, но более всего — по Холмсу, по его уму, по его язвительности, по его мягкой улыбке по утрам, по звукам скрипки по ночам, по нашим посиделкам у камина и просто по его присутствию. Я больше не обманывал себя, понимая, насколько плотно Холмс стал частью моего ежедневного существования, насколько обогатил его, и мысль об отсутствии дорогого друга навевала на меня тоску, сравнимую, вероятно, с той, которую испытывает инвалид, лишенный руки, ноги или зрения. Он может жить и в таком состоянии, но никогда уже жизнь его не будет полноценной.

Некоторым утешением были письма. Холмс не отвечал мне, и я не совсем понимал почему, и, каждый день надеясь на письмо или хотя бы на телеграмму, я в то же время радовался тому, что хотя бы мог писать сам. Мои отчеты имели не только прямое назначение, они были своеобразным способом рассказать ему, как много он сам и наша дружба значат для меня.

К тому же лучше было заполнять свои дни расследованием и написанием писем, чем пьянством. В то же время я не мог винить сэра Генри в его невоздержанности — я и сам чувствовал, будто тучи над Баскервилем становились все мрачнее. И даже весеннее солнце не могло скрасить нашего настроения.

Да еще этот скоропостижно развившийся роман сэра Генри с Берил Степлтон. Меня мучили нехорошие предчувствия (ее братец явно что-то скрывал, да и зачем было ждать именно три месяца?), мне все казалось каким-то ненастоящим, несерьезным, как порой и сам сэр Генри, но в то же время я не давал себе воли, так как не был уверен, что это не зависть.

Вероятно, именно она погнала меня выслеживать неизвестного. Конечно, сэра Генри следовало держать подальше от болот, да и не Бэрримора же было брать с собой, и все же я понимал, что Холмс, например, меня за это по голове бы не погладил. Как будто мало было мне приключения в доме на Брикстон-роуд…

И тем не менее я шел на болота с такой скоростью, будто меня кто-то подстегивал кнутом, а в голове крутилась фраза сэра Генри: «Я люблю ее, Ватсон, и я без нее никуда отсюда не уеду. Эта женщина создана для меня».

Я завидовал тому, у кого все было так просто и ясно, завидовал человеку, который мог так сказать. И, может быть, даже впервые в жизни завидовал богатству — ведь сэр Генри мог выбрать жизнь в любой стране.

А потом, притаившись в хижине, напряженный, ожидающий схватки с врагом, я услышал голос Холмса…

— Пожалуйста, поосторожнее с револьвером, дорогой друг!

По мере того как Холмс говорил, мое сердце билось все сильнее. Он не бросил меня здесь, в этой дартмурской глуши! Я только потом, много позднее, сообразил, что в эти мгновения, должно быть тоже от волнения, он нес полнейшую чушь — то он ожидал, что я его отыщу, то не ожидал. Но даже и тогда не сообразил еще главного, что дошло до меня только много месяцев спустя.