Дорогой друг

Я вышел из хижины, и мы обнялись. Теперь, через несколько лет, когда я вспоминаю моменты, проведенные с Холмсом, этот — один из самых счастливых. Мы вернулись в хижину, уселись у очага и принялись обсуждать сложившуюся ситуацию. Конечно, я был расстроен: сэру Генри ничего не светило, и его обманывали самым подлым образом.

— А любовь, Ватсон… — сказал Холмс, выражая жестами все свое отношение к этому предмету.

В другое время я, возможно, поспорил бы, но сейчас мне было не до дискуссий. Через несколько минут же мы и вовсе оказались вовлечены в череду событий, которая привела к столь несчастливому финалу.

История Баскервилей, словно отголосок проклятия, поразила нас обоих. Вернувшись на Бейкер-стрит, мы еще несколько недель приходили в себя. Холмс, несомненно, хоть и не показывал этого, винил себя в том, что подверг такой опасности сэра Генри. А я… я просто был удручен тем, как обернулись дела. Мне жаль было и сэра Генри, и двух несчастных женщин, ставших орудием в руках страшного человека.

Вскоре, однако, пришло письмо от доктора Мортимера, и мы повеселели. Сэр Генри совершенно оправился и собирался навестить нас перед кругосветным путешествием. Доктор Мортимер намекал, что, вероятно, отправится он в него не один, а также рассказывал, что Лоре Лайонс была оказана вся необходимая поддержка для успешного бракоразводного процесса.

— А вы говорите «любовь, Ватсон», — поддел я Холмса тем же вечером, когда мы после хорошего обеда в нашем любимом ресторанчике на Стрэнде уселись у камина. — Все-таки вы ошиблись, и чувства были не только у сэра Генри. Иногда любовь можно обрести и в самых неожиданных обстоятельствах и самых мрачных местах!

На тот момент во мне была еще жива глупая надежда, что, встреть Холмс соответствующую женщину, все бы изменилось. «Наша» проблема казалась улаженной, но время от времени я задумывался о том, каково ему сражаться со своей страстью.

— Нет уж, — фыркнул Холмс. — Вы романтик, мой дорогой друг, но для меня это чувство всегда будет противопоставляться холодному чистому разуму.

Я напомнил ему об этом через несколько месяцев, когда случилась история с Ирэн Адлер. И странное дело — появление женщины в его жизни должно было меня обрадовать, но я почему-то злился. И оттого, что не мог понять эту злость, еще больше набрасывался на Холмса. Я почти распекал его за то, что он посмел влюбиться. Ирэн Адлер казалась мне захватчицей, разрушившей атмосферу идеальной дружбы, доселе царившую на Бейкер-стрит.

Холмс же не отвечал на мои выпады вовсе или отвечал мягко, и выглядел при этом таким виноватым, что это еще больше убеждало меня в его «вине», заставляя нападать еще сильнее.

Я словно с цепи сорвался. Возвращаясь в свою комнату, я ругал себя за вспышки, за то, что перехожу границы и мое поведение уже перестает быть поведением джентльмена, но на следующий день начинал все сначала. Холмс… дошло до того, что он даже ее фотографию стал приносить из своей спальни и ставить на бюро в гостиной.

Не знаю, как надолго бы еще хватило у него терпения. Все могло бы окончиться ужасной ссорой, но в один прекрасный день, когда я вновь отчитывал его, словно какого-нибудь мальчика-посыльного, не справившегося с поручением, в нашей гостиной на Бейкер-стрит появилась Мэри Морстен.

Мэри, моя дорогая Мэри… Приключения вокруг сокровищ сблизили нас. Мужество и достоинство, с которыми держалась столь хрупкая на вид девушка, поразили меня. Я был очарован, взволнован, почти потрясен. Ни к одной женщине я не испытывал такого восхищения и трепета, превратности ее судьбы вызывали желание защитить ее, ее твердость — прислониться к ее плечу. Ее внимание ко мне кружило голову. Едва представилась такая возможность, я незамедлительно сделал предложение и так же незамедлительно получил согласие.

Оставалось сообщить новость Холмсу. Правда, на Бейкер-стрит я попал, скованный наручниками и под полицейским конвоем. По счастью, быстро выяснилось, что отсутствие сокровищ в ларце — это проделки Смолла. Полицейские убрались вместе с преступником, меня освободили, миссис Хадсон пошла делать кофе, а я…

— Мисс Морстен оказала мне честь стать моей женой, — сказал я, все еще стоя в дверях гостиной.

Только сейчас я понял, что реакция Холмса последует отнюдь не радостная, но когда я увидел, как закаменело его лицо, у меня внутри словно что-то оборвалось. Несколько мгновений он не мог вымолвить ни слова. Потом наконец произнес:

— Я ждал и боялся этого.

Я хотел спросить его, потому ли это, что ему не нравится мой выбор, но Холмс перебил меня.

— Невозможно бесконечно красть чужое счастье так, как крал его я. Живя рядом с вами, я сам стал преступником.

Он поднялся и, сунув трубку мимо пепельницы, ушел к себе. Хлопнула дверь. Озадаченный, я поправил трубку и пошел сообщать известие миссис Хадсон. Она, разумеется, приняла его с куда большей благосклонностью.