Дракула

Я пишу эти строки, потому что должен что—нибудь делать, иначе сойду с ума. Только что пробило шесть, и через полчаса мы должны собраться в кабинете и по­завтракать, так как доктор Ван Хелзинк и доктор Сьюард решили, что если мы будем голодны, то не в силах будем исполнить наш план. Да, сегодня наши силы будут страшно напряжены. Я должен писать во что бы то ни стало, потому что не могу думать.

Я должен описать не только главные факты, но и каждую мелочь. Быть может, эти самые мелочи объяс­нят нам все скорее, чем главные факты. Знание прошло­го не может ухудшить моего положения или положения Мины.

Перед тем как приступить к обсуждению наших бу­дущих действий, мы решили, что Мина должна быть вполне в курсе дела, что ни одно происшествие, как бы тяжело оно ни было, не должно быть скрыто от нее. Она сама вполне согласилась с нами.

— Отныне мы ничего не должны скрывать друг от друга, — сказала она, — к сожалению, мы уже слишком многое скрывали. И кроме того, я не думаю, что что­—нибудь может причинить мне большие страдания, чем те, которые я уже испытала и которые я испытываю сейчас. Что бы ни случилось, оно должно придать мне новое мужество, возбудить новую надежду.

Пока она говорила, Ван Хелзинк пристально смотрел на нее и затем произнес спокойным голосом: — Дорогая госпожа Мина, разве вы не боитесь не только за себя, но и за других после того, что произошло?

Лицо ее опечалилось, но глаза сияли как у мученицы, и она ответила: — Ах, нет! Я готова на все!

— На что! — спросил он ласково, тогда как все мы сидели молча, ибо каждый из нас имел смутное представление о том, что она имела в виду. Ответ ее отличался прямолинейной простотой, как будто она констатировала самый обыденный факт: — Как только я увижу, что причиняю горе тому, кого люблю, — а я буду зорко за этим следить, — я умру.

— Неужели вы хотите покончить с собою? — спро­сил он хриплым голосом.

— Да, я сделала бы это, если бы у меня не было друга, который меня любит, который избавит меня от такого горя, такого отчаянного поступка.

Она бросила на него многозначительный взгляд.

Когда она кончила, он встал, положил свою руку на ее голову и произнес торжественным тоном: — Дитя мое, имейте в виду, если это вам может помочь, то такой друг у вас есть. И если бы в том прояви­лась необходимость, я сам нашел бы для вас средство без страдания покинуть этот мир. Но, дитя мое, здесь есть несколько человек, которые станут между вами и смертью. Вы не должны умереть; вы не должны пасть ни от чьей руки, а меньше всего от вашей собственной. Пока еще не мертв тот, кто испортил вашу счастливую жизнь, вы не должны умирать. Пока он все еще обладает своим лукавым бессмертием, ваша смерть сделает вас такой же, как и он сам… Нет, вы обязаны жить! Вы обязаны бороться и стараться жить, хотя бы смерть казалась вам невыразимым благодеянием. Вы должны бороться с самою смертью, придет ли она к вам во время печали или радости, ночью или днем, в безопас­ности или беде! Итак, ради спасения вашей души вы не должны умереть — и не должны даже думать о смерти, пока не кончится это ужасное несчастье.

Моя бедная Мина побледнела как смерть и задрожала всем телом. Мы молчали, не будучи в состоянии чем­—нибудь ей помочь. Наконец она успокоилась и, обратив­шись к нему, сказала необыкновенно ласково, но вместе с тем и печально, протягивая свою руку: — Я даю вам слово, дорогой друг, что если Господь оставит меня в живых, то я постараюсь поступать так, как вы советуете, пока не освобожусь от ужаса.

Затем мы приступили к выработке плана действий. Я сообщил ей: что ее обязанностью будет хранение всех бумаг, всех дневников, пластинок фонографа, которыми мы впоследствии, быть может, воспользуемся: словом, что она будет заведовать нашим архивом, как она де­лала до сих пор. Она с радостью и даже с величайшим интересом приняла это предложение.