Дракула

В его отсутствие я стал подробно знакомиться с биб­лиотекой. Я наткнулся на атлас, открытый, конечно, на карте Англии; видно было, что им часто пользова­лись. Разглядывая внимательно карту, я заметил, что определенные пункты на ней были обведены кружками, и присмотревшись, увидел, что один из них находился около Лондона с восточной стороны, как раз там, где на­ходилось вновь приобретенное им поместье; остальные два были: Эксетер и Уайтби, на Йоркширском побе­режье.

Через полчаса граф вернулся.

— Ах! — сказал он, — все еще за книгами! Вам не следует так много работать… Пойдемте: ваш ужин готов и подан.

Он взял меня под руку, и мы вышли в столовую, где меня действительно ожидал великолепный ужин. Граф опять извинился, что уже пообедал вне дома. Но так же, как и накануне, он уселся у камина и болтал, пока я ел. После ужина я закурил сигару, как и в прошлую ночь, и граф просидел со мной, болтая и задавая мне вопросы, затрагивающие различные темы; так проходили часы за часами. Хотя я и чувствовал, что становится очень поздно, но ничего не говорил, поскольку решил, что дол­жен быть к услугам хозяина и исполнять его малейшие желания. Спать же мне не хотелось, так как вчерашний продолжительный сон подкрепил меня; но вдруг я по­чувствовал то ощущение озноба, которое всегда овладе­вает людьми на рассвете или во время прилива. Говорят, люди ближе всего к смерти и умирают обычно на рассвете или же во время прилива. Вдруг мы услышали крик пе­туха, прорезавший со сверхъестественной пронзитель­ностью чистый утренний воздух. Граф Дракула момен­тально вскочил и сказал: — Как, уже опять утро! Как непростительно с моей стороны, что я заставляю вас так долго бодрствовать. Не говорите со мной о вашей стране — меня так интере­сует все, что касается моей новой родины — дорогой Англии, — что я забываю о времени, а в вашей занима­тельной беседе оно проходит слишком быстро!

И, изысканно поклонившись, он оставил меня.

Я прошел к себе в комнату и записал все, что про­изошло за день.

8 мая.

Когда я начал записывать в эту тетрадь свои заметки, то боялся, что пишу слишком подробно, но теперь счаст­лив, что записал все мельчайшие подробности с самого начала, ибо здесь происходит много необычного, — это тревожит меня; я думаю только о том, как бы выйти здра­вым и невредимым отсюда, и начинаю жалеть о том, что приехал; возможно, ночные бодрствования так от­зываются на мне, но если бы этим все и ограничивалось. Если можно было с кем поговорить, мне стало бы легче, но, к сожалению, никого нет. Только граф, а он… Я начи­наю думать, что здесь я единственная живая душа. По­звольте мне быть прозаиком, поскольку того требуют факты; это поможет мне разобраться во всем, сохранить здравый смысл и уклониться от все более и более овладе­вающей мною власти фантазии… Иначе я погиб. Дайте мне рассказать все, как оно есть…

Я проспал всего несколько часов и, чувствуя, что больше не засну, встал. Поставив зеркало для бритья на окно, я начал бриться. Вдруг я почувствовал руку на своем плече и услышал голос графа. «С добрым утром» — сказал он. Я замер, так как меня изумило, что я не вижу его в зеркале, хотя видел в зеркале всю комнату. Остановившись внезапно, я слегка порезался, но не сразу обратил на это внимание. Ответив на привет­ствие, я опять повернулся к зеркалу, чтобы посмот­реть, как я мог так ошибиться. На сей раз никакого со­мнения не было: граф стоял почти вплотную ко мне, и я мог видеть его через плечо. Но его отражения в зеркале не было. Это потрясло меня и усилило странность происходящего; мною снова овладело чув­ство смутного беспокойства, которое охватывало меня всякий раз, когда граф находился поблизости. Только теперь я заметил свой порез. Я отложил бритву в сторо­ну и повернулся при этом вполоборота к графу в поисках пластыря. Когда граф увидел мое лицо, его глаза сверк­нули каким—то демоническим бешенством, и он внезапно схватил меня за горло. Я отпрянул, и его рука косну­лась шнурка, на котором висел крест. Это сразу вызвало в нем перемену, причем ярость прошла с такой быстро­той, что я подумал, была ли она вообще.

— Смотрите, будьте осторожны, — сказал он, — будьте осторожны, когда бреетесь. В наших краях это гораздо опаснее, чем вы думаете.

Затем, схватив зеркало, он продолжал: — Вот эта злополучная вещица все и натворила! Ничто иное, как глупая игрушка человеческого тще­славия. Долой ее!

Он открыл тяжелое окно одним взмахом своей ужасной руки и вышвырнул зеркало, которое разбилось на тысячу кусков, упав на камни, которыми был выложен двор. Затем, не говоря ни слова, удалился. Это ужасно неприятно, так как я положительно не знаю, как я те­перь буду бриться, разве перед металлической коробкой от часов, или перед крышкой моего бритвенного при­бора, которая, к счастью, сделана из полированного металла.