Дракула

— Отчасти вы правы, Джон, но только отчасти. Мне надо сказать вам кое—что. О, мой друг, я сильно… страшно… рискую; но я считаю это справедливым. В ту самую минуту, когда мадам Мина сказала слова, кото­рые приковали наше внимание, на меня снизошло вдохно­вение. Во время транса, три дня тому назад, граф послал свой дух прочесть ее мысли; или, что вернее, он заставил ее дух явиться к нему в ящик на корабль. Итак, он узнал, что мы здесь; ибо у нее есть больше сведений, ведь она ведет открытый образ жизни, видит глазами и слы­шит ушами, чего он лишен в своем ящике—гробу. Теперь граф делает величайшее усилие, чтобы скрыться от нас. Теперь Мина ему не нужна. Благодаря своим обшир­ным познаниям он уверен, что она явится на зов; но он гонит ее, ставит насколько возможно, вне пределов своей власти, чтобы она не могла к нему явиться. Вот тут—то я надеюсь, что наш человеческий ум, который так долго был умом взрослого мужчины и не утратил Божьего милосердия, окажется сильнее, чем его детский мозг, лежавший целые века в могиле, который не дорос до на­шей зрелости и исполняет лишь эгоистическую и, следо­вательно, ничтожную работу. Вот идет мадам Мина; ни слова при ней о трансе. Предоставьте мне говорить, и вы поймете мой план. Мы в ужасном положении, Джон. Я боюсь, как никогда прежде. Мы можем надеяться лишь на милосердие Бога. Молчание. Она идет.

Когда миссис Харкер вошла в комнату с веселым и счастливым видом, позабыв, казалось, за работой о своем несчастье, она подала Ван Хелзинку несколько листов, отпечатанных на машинке. Он начал сосредото­ченно пробегать их, и лицо его оживлялось по мере чте­ния. Затем, придерживая страницы указательным и боль­шим пальцами, он сказал: — Какая—то неясная мысль часто жужжала у меня в мозгу, но я боялся дать ей распустить крылья. А теперь, обогатив свой ум свежими познаниями, я снова возвра­щаюсь к тому источнику, где зародилась эта полумысль, и прихожу к заключению, что это вовсе не полумысль, нo целая, хотя столь юная, что не может еще пользовать­ся своими маленькими крылышками. Подобно тому, как происходит дело в «Гадком утенке» моего земляка Ган­са Андерсена, это вовсе не утиная мысль, но лебединая, которая гордо поплывет на своих широко распростер­тых крыльях, когда придет время испробовать их. Слу­шайте, я прочту вам то, что здесь написал Джонатан:

«Тот, другой, который неоднократно отправлял свои силы через реку в Турцию; тот, который был разбит, но приходил снова и снова, хотя каждый раз возвращался один с кровавого поля, где были уничтожены его войска, так как знал, что может одержать окончательную по­беду только в одиночестве»

Какое мы можем вывести из этого заключение? Вы думаете, никакого? Посмотрим. Детская мысль графа ничего здесь не видит, поэтому он и говорит об этом так свободно. Ваша взрослая мысль тоже ничего не видит. Моя тоже не видит ничего, вернее, не видела до сих пор. Но вот начинается речь той, которая говорит, не думая, потому что она также не знает, что это значит… что это могло бы значить. Это совершенно подобно тем элемен­там, которые кажутся неподвижными, что, однако, не мешает им совершать свой путь в системе мироздания и доходить до своей цели. Вдруг блеснет свет, раскры­вается небо и что—то ослепляет, убивает и уничтожает; земля вскрывает свои недра на большие глубины. Разве не так? Вы не понимаете? Хорошо, я объясню. Изучали ли вы когда—нибудь философию преступления? Да и нет. Вы, Джон, — да, так как это изучение безумия. Вы, ма­дам Мина, нет, так как преступление далеко от вас… только однажды оно коснулось вас. Все же ваш ум ра­ботает правильно. Во всяком преступлении есть своя особенность. Это до того постоянно во всех странах и во все времена, что даже полиция, незнакомая с фило­софией, эмпирически узнает, что оно таково. Преступник всегда занимается одним преступлением, т. е. настоящий преступник тот, у кого есть предрасположение к опре­деленному разряду преступлений и который не спосо­бен на другое преступление. Ни один преступник не об­ладает мозгом зрелого человека. Он умен, хитер и наход­чив, но в отношении мозга он не зрелый человек. Во многом у него детский мозг. У нашего преступника тоже детский мозг, и то, что он сделал — детская работа. О, моя дорогая, я вижу, что глаза ваши широко открыты, и блеснувший свет показал вам всю глубину… — пре­рвал он ход своих размышлений, видя, что миссис Хар­кер всплеснула руками, и глаза у нее засверкали. Затем он продолжал: — Теперь настала ваша очередь говорить. Скажите нам, сухим людям науки, что вы видите вашими блестя­щими глазами.