Дракула

— Так как теперь все принадлежит вам, то вы имеете право располагать всем по своему усмотрению. Мне хо­чется, чтобы вы разрешили мне прочесть все бумаги и письма Люси. Поверьте, это не праздное любопытство. Будьте уверены, у меня имеются для этого очень важ­ные основания. Вот все бумаги. Я взял их раньше, чем мне стало известно, что все это ваше, для того чтобы до них не дотрагивались чужие руки, чтобы чужие взоры не проникли в ее душу. Я приберегу их, если вы ничего не имеете против; я даже вам не хотел бы их показы­вать; я буду их хорошенько беречь. Ни одно слово не пропадет, а когда настанет время, я верну их вам. Я про­шу у вас почти невозможного, но вы это сделаете? Ведь правда? Ради Люси? — Делайте все, что хотите, доктор. Я чувствую, что говоря таким образом, я исполняю желание Люси. Я не стану тревожить вас вопросами, пока не настанет время.

— И вы правы, — ответил профессор. — Нам всем предстоит пережить еще немало горя. Не следует падать духом, не надо быть эгоистичным, нас зовет долг, и все кончится благополучно!

Эту ночь я спал на диване в комнате Артура. Ван Хелзинк совсем не ложился. Он ходил взад и вперед, точно карауля дом, и все время следил за комнатой, где лежала в гробу Люси, осыпанная белыми цветами чесно­ка, запах которых смешивался в ночном воздухе с аро­матом роз и лилий.

ДНЕВНИК МИНЫ ХАРКЕР.

22 сентября. В поезде по дороге в Эксетер.

Джонатан спит.

Похороны были очень простые, но торжественные. За гробом шли мы, прислуга, пара друзей из Эксетера, лондонский агент и один господин, заместитель сэра Джона Пакстона, президента Общества законов. Джо­натан и я стояли рука об руку и чувствовали, что поте­ряли дорогого и близкого человека. Мы медленно вер­нулись в город, доехав автобусом до Гайд—парка. Затем пошли по Пикадилли пешком. Джонатан держал меня под руку, как в былые времена. Я засмотрелась на очень красивую барышню в большой круглой шляпе, сидев­шую в коляске, как вдруг Джонатан схватил меня за руку так сильно, что мне стало больно, и вскрикнул: «Господи!» Я нахожусь в постоянном страхе за Джо­натана, поскольку все время боюсь, чтобы у него опять не повторился нервный припадок, так что я моменталь­но повернулась к нему и спросила, что случилось.

Он был очень бледен, глаза выпучены, и он с ужасом смотрел на какого—то высокого, тонкого господина с крючковатым носом, черными усиками и остроконеч­ной бородкой, также глядевшего на ту хорошенькую барышню, что и я. Он смотрел на нее так пристально, что совсем нас не замечал, и мне удалось хорошо рас­смотреть незнакомца. Выражение его лица нельзя было назвать добрым, оно было сурово, жестко и чувственно, а крупные белые зубы, казавшиеся еще белее от ярко­—пунцового цвета губ, походили больше на клыки живот­ного, чем на зубы человека. Джонатан не спускал с него глаз, так что я испугалась, как бы незнакомец этого не заметил. Я боялась, что это его рассердит, так как вид у него был гадкий и злой. Я спросила Джонатана, почему он так взволнован. Джонатан, кажется, думал, что мне известно столько же, сколько и ему, и ответил: — Ты знаешь, кто это? — Нет, дорогой, — ответила я, — не знаю; кто это?

Ответ меня поразил, так как он, казалось, совер­шенно забыл, что разговаривает со мною, с Миной.

— Это он и есть!

Бедняжка! Джонатана, как видно, что—то очень взвол­новало, я убеждена, не поддержи я его, он наверное упал бы. Он продолжал смотреть на незнакомца, не спус­кая глаз; из магазина вышел какой—то господин с паке­том, передал его леди в коляске, и они оба тотчас уехали. Мрачный незнакомец не сводил с нее глаз; когда она уехала, он долго глядел ей вслед, затем нанял экипаж поехал за ними. Джонатан все время не сводил глаз и, наконец, сказал как бы про себя: — Мне кажется, что это граф, но он как будто по­молодел. Господи, если это правда! О, Боже! Боже мой! Если бы я только знал! Если бы я только знал!

Он был так встревожен, что я боялась расспрашивать, стараясь не напоминать ему об этом. Я потянула его слегка за рукав, и он пошел со мной дальше. Мы не­много прошлись, затем зашли в Гринпарк и посидели там. Был жаркий осенний день, так что приятно было отдохнуть в тени. Джонатан долго глядел в простран­ство, затем глаза его закрылись и, опустив голову мне на плечо, он заснул. Я не тревожила его, так как сон для него лучшее лекарство. Минут двадцать спустя он про­снулся и ласково сказал: — Что это, Мина, неужели я спал? О, прости мне такую невежливость. Зайдем куда—нибудь выпить ста­кан чаю.

Он, как видно, совершенно забыл о том мрачном гос­подине, так же как и во время своей болезни он ничего не помнил о том, что было раньше. Мне не нравится эта забывчивость. Я не стану его расспрашивать, так как боюсь, что это принесет ему больше вреда, чем пользы, но все—таки нужно узнать, что с ним приключилось в пу­тешествии. Боюсь, настало время распечатать тот пакет и посмотреть, что там написано. О, Джонатан, ты прос­тишь меня, если я так поступлю, я делаю это только для твоей пользы!

Позже.