Дракула

Он зорко посмотрел на меня, и заметив на моем лице отрицательное отношение, посмотрел на других, точно испытывая их. Не получив удовлетворительного ответа, он продолжил: — Неужели я ошибся в своем предположении? — Да, ошиблись, — сказал я откровенно, но почув­ствовал, что сказал это грубо. Наступило продолжи­тельное молчание, после которого он медленно произнес: — В таком случае, позвольте привести основания для моего требования. Позвольте мне просить о такой уступке, о милости, о привилегии — как хотите. В дан­ном случае я прошу не ради каких—то своих целей, но ради других. Я не вправе сообщать вам полностью все причины, но вы можете поверить, что это хорошие, честные, бескорыстные причины, основанные на высо­чайшем чувстве долга. Если бы могли, сэр, заглянуть мне в сердце, вы бы вполне одобрили руководящие мною чувства. Даже больше, вы стали бы считать меня своим лучшим и преданнейшим другом.

Опять он испытующе посмотрел на нас! У меня росло убеждение, что эта внезапная перемена во вполне логич­ной манере выражаться была лишь новой формой или фазой сумасшествия, и поэтому решил дать ему про­должать еще немного, зная по опыту, что в конце кон­цов он как все сумасшедшие выдаст себя. Ван Хелзинк смотрел на него с крайне сосредоточенным видом, его пушистые брови почти сошлись, до того он нахмурился. Он сказал Рэнфилду тоном, на который я в тот момент не обратил внимания, но которому впоследствии не­мало удивился, когда вспомнил — потому что он вполне походил на обращение к равному себе: — Можете ли вы откровенно сообщить мне настоящую причину вашего желания быть освобожденным именно сегодня? Я ручаюсь, что если вы со свойствен­ной вам откровенностью удовлетворите меня — незна­комца без предрассудков, — доктор Сьюард даст вам на свой собственный страх и риск привилегию, которой вы добиваетесь.

Рэнфилд грустно покачал головой с выражением глубокого сожаления. Профессор продолжал: — Послушайте, сэр, образумьтесь! Вы требуете, чтобы к вам отнеслись как к вполне выздоровевшему человеку, вы стараетесь импонировать нам своей полной нормальностью. И это делаете вы, человек, в выздоров­лении которого мы все еще сомневаемся. Если вы не поможете нам в наших усилиях выбрать правильный образ действий, то как сможем мы выполнить те обязан­ности, которые вы на нас же возлагаете? Будьте благо­разумны и помогите нам; и если это будет в наших силах, мы поможем вам исполнить ваше желание.

Рэнфилд продолжал качать головой и ответил: — Мне нечего сказать, профессор; ваши аргументы очень убедительны, и я не колебался бы ни минуты, если бы имел право; но в данном случае я не свободен. Я могу только просить вас верить мне. Если я получу отказ, то ответственность за то, что случится, будет лежать не на мне.

Я решил, что настало время прекратить эту сцену, которая становилась комически серьезной, и поэтому направился к двери, сказав: — Идемте, друзья мои; у нас есть дело. Спокойной ночи, Рэнфилд.

Однако, когда я почти дошел до двери, с пациентом произошла новая перемена. Он так быстро подскочил ко мне, что у меня моментально зародилось подозре­ние, не собирается ли он вторично сделать попытку на­пасть на меня. Мои опасения, однако, были неоснова­тельны, так как он умоляюще простер ко мне обе руки и начал жестами выражать ту же просьбу об освобожде­нии. Хотя он заметил, что эти движения вредили ему в нашем мнении, так как наводили нас на мысли о новом припадке, он все же продолжал умолять меня. Я по­смотрел на Ван Хелзинка и увидел в его глазах под­тверждение своего мнения, поэтому я стал несколько сдержаннее, продолжал быть настороже, и сказал Рэн­филду, что все его усилия напрасны. Я и раньше замечал у него нечто похожее на это возрастающее волнение именно в тех случаях, когда он добивался исполнения какого—нибудь из своих многочисленных фантастиче­ских требований, например, когда ему нужна была кошка; я полагал, что после категорического отказа он впадет в ту же угрюмую покорность, как и в предыду­щих случаях. Мои ожидания не оправдались: убедив­шись, что просьба его не будет исполнена, он впал в не­истовство. Он бросился на колени, протягивал ко мне руки, ломал их в жалобной мольбе, по его щекам кати­лись слезы, и все лицо и фигура выражали глубочайшее волнение.