В один из апрельских полудней 1880 года в мой кабинет вошел сторож Андрей и таинственно доложил мне, что в редакцию явился какой-то господин и убедительно просит свидания с редактором.
265 мин, 35 сек 13844
В этот вечер она была так хороша, что я, пьяный, забыл всё на свете и сжал ее в своих объятиях… Она стала клясться мне, что никого никогда не любила, кроме меня… и это было справедливо: она любила меня… И, в самый разгар клятв, ей вздумалось вдруг сказать отвратительную фразу: «Как я несчастна! Не выйди я за Урбенина, я могла бы выйти теперь за графа!» — Эта фраза была для меня ушатом воды… Все накипевшее в груди забурлило… Меня охватило чувство отвращения, омерзения… Я схватил маленькое, гаденькое существо за плечо и бросил его оземь, как бросают мячик. Злоба моя достигла максимума… Ну… и добил ее… Взял и добил… История с Кузьмой вам понятна… Я взглянул на Камышева. На лице его я не прочел ни раскаяния, ни сожаления.«Взял и добил» — было сказано так же легко, как«взял и покурил». В свою очередь, и меня охватило чувство злобы и омерзения… Я отвернулся.
— А Урбенин там, на каторге? — спросил я тихо.
— Да… Говорят, что умер на дороге, но это еще неизвестно… А что?
— А что… Невинно страдает человек, а вы спрашиваете: «А что?» — А что же мне делать? Идти да сознаваться?
— Полагаю.
— Ну, это положим! Я не прочь сменить Урбенина, но без борьбы я не отдамся… Пусть берут, если хотят, но сам я к ним не пойду. Отчего они не брали меня, когда я был в их руках? На похоронах Ольги я так ревел и такие истерики со мной делались, что даже слепые могли бы узреть истину… Я не виноват, что они… глупы.
— Вы мне гадки, — сказал я.
— Это естественно… И сам я себе гадок… Наступило молчание… Я открыл счетную книгу и стал машинально читать цифры… Камышев взялся за шляпу.
— Вам, я вижу, со мной душно, — сказал он, — кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит!
Я подошел к окну и взглянул в него… На извозчике, затылком к нам, сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!
— Узнал я, что здесь, в Москве, в номерах Андреева, живет сын Урбенина, — сказал Камышев.
— Хочу устроить так, чтобы граф принял от него подачку… Пусть хоть один будет наказан! Но, однако, adieu! Камышев кивнул головой и быстро вышел. Я сел за стол и предался горьким думам.
Мне было душно.
— А Урбенин там, на каторге? — спросил я тихо.
— Да… Говорят, что умер на дороге, но это еще неизвестно… А что?
— А что… Невинно страдает человек, а вы спрашиваете: «А что?» — А что же мне делать? Идти да сознаваться?
— Полагаю.
— Ну, это положим! Я не прочь сменить Урбенина, но без борьбы я не отдамся… Пусть берут, если хотят, но сам я к ним не пойду. Отчего они не брали меня, когда я был в их руках? На похоронах Ольги я так ревел и такие истерики со мной делались, что даже слепые могли бы узреть истину… Я не виноват, что они… глупы.
— Вы мне гадки, — сказал я.
— Это естественно… И сам я себе гадок… Наступило молчание… Я открыл счетную книгу и стал машинально читать цифры… Камышев взялся за шляпу.
— Вам, я вижу, со мной душно, — сказал он, — кстати: не хотите ли поглядеть графа Карнеева? Вон он, на извозчике сидит!
Я подошел к окну и взглянул в него… На извозчике, затылком к нам, сидела маленькая, согбенная фигурка в поношенной шляпе и с полинявшим воротником. Трудно было узнать в ней участника драмы!
— Узнал я, что здесь, в Москве, в номерах Андреева, живет сын Урбенина, — сказал Камышев.
— Хочу устроить так, чтобы граф принял от него подачку… Пусть хоть один будет наказан! Но, однако, adieu! Камышев кивнул головой и быстро вышел. Я сел за стол и предался горьким думам.
Мне было душно.
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 72 из 72
