История рассказана человеком, который по долгу службы был юристом, по натуре своей никогда не верил ни во что и признавал только два допустимых состояния при оценке любых событий: горячее сердце и холодную голову. Поэтому, у меня нет оснований ей не доверять. Да-да, именно ей. Девушке, никогда не носившей ни нательного крестика, ни оберегов, ни амулетов. От имени Т. И.
Добавить в моё избранное
4 мин, 7 сек 2263
Отец перенес три инфаркта. Сидел на своих «инвалидских» копейках, но все равно пытался быть полезным окружающим. Мать, работавшая по сменному графику, из-за вечной нехватки денег нашла подработку и пропадала сутками на своих работах. Отец взвалил на себя всю домашнюю бабскую суету: уборку, стирку, готовку, оплату коммунальных услуг и, самое главное, тотальный контроль за моей Дашкой: сначала — детский сад, потом, спустя год, — школа, уроки, прогулки, сытные обеды. Он многому научился за эти два года и старался делать все аккуратно и качественно, например, наловчился лепить пельмени и всегда звонил мне в обед:«Ну, чем побаловать тебя вечером? Пельмешками? Будет сделано, заходи в гости!».
Папа. Он всегда был моим любимым. Мать обожала сыночка, моего старшего брата Сергея, и я уже давно свыклась с тем, что занимала в ее сердце самое последнее место, после всех. Когда Серега внезапно умер, мать затопила свое сердце горем и скорбью, но так и не освободила хоть крохотный кусочек, чтобы впустить туда меня. Я не обижалась: у меня всегда был мой папа.
Последние месяцы меня преследовали неудачи повсюду, и только с отцом я могла об этом поговорить. Февраль выдался сумасшедшим. Я лишилась работы. Уже две недели новая фирма изучала мое резюме и не спешила с ответом. В довершение ко всему, я окончательно поругалась с мужем и пришла к отцу за советом: решила разводиться, сил нет терпеть, а жить ради ребенка — бессмысленно. Конечно, он сказал: «Забирай Дашку и приходи!». Я рыдала у него на коленях, как маленькая девочка, сообщая все новые и новые подробности несчастной семейной жизни. Мое сердце разрывалось от боли, а он сидел и впитывал эту мою боль, перенимал всю ее на себя. Какая я была эгоистичная! Почему не подумала, что отец просто не выдержит! Отец еле пережил ночь, а утром «скорая» увезла его со страшным диагнозом: инсульт.
Я сидела около кровати, гладила его по руке и тарахтела без остановки: про Дашку, ее школу, про погоду, про его выздоровление. Я знала, что он меня слышит, хотя он лежал полностью недвижим, с открытыми глазами и лицом, не выражающим ни-че-го! Я научилась его брить, обтирать мокрой салфеткой, менять памперсы. Он стеснялся меня сначала (я это видела по тому, как он будто бы пытался отвести глаза во время процедуры), но потом привык.
В палате с инсультом лежало четверо. Я скорешилась с Иришкой, тоже ухаживающей за своим отцом. Нас объединило общее горе. Мы иногда болтали шепотом, когда наши, как нам казалось, засыпали; частенько были «на подхвате»: обменялись номерами мобильных и, пока одна бегала домой принять душ или в магазин за несчастной плюшкой и пакетом сока, другая прислушивалась к «чужому отцу» на случай изменений в одну или другую строну, чтобы непременно позвонить. Вот так мы с ней жили в палате для тяжелобольных, ночуя рядом с больными на стульях.
В ту ночь Иришкиному отцу стало хуже. Врачи пожимали плечами; как всегда, ничего обнадеживающего. Я смотрела на Иру, клюющую носом на неудобном стуле, и мне становилось все невыносимее. Захотелось выйти из душной палаты и чуть-чуть проветрить мозги, взбодрится, чтобы не рухнуть на пол, не свернуться клубочком и не уснуть тут же, на голом линолеуме. Я тряхнула подругу за плечо и прошептала в ухо: «Я на пять минут, покурю внизу». Ирка протерла красные глаза и мотнула головой.
Я выскочила из палаты и помчалась по лестнице. Я устала, чертовски устала, и прежде всего — от неопределенности и щемящего чувства безысходности. И еще от громадного чувства вины! Собственной вины за то, что папа лежит, как растение, и все — из-за меня! Надо встряхнуться, чтобы отец не видел ни слез, ни тоски в глазах и не услышал предательски дрожащего голоса завтра утром. А сейчас — всего 03:00 ночи, есть время придти в себя.
Надышавшись воздухом вперемешку с никотином, я поднялась на этаж, плотно прикрыла стеклянную дверь и встала в коридоре, левее «своей» палаты на пару оконных проемов, облокотилась ладоням на подоконник и тупо уставилась в ночь. Темень какая! В душе и моей судьбе точно так же — сплошные потемки!
Я впала в прострацию. За окном не было ни огонька, только серые стены, освещенные мягким «коридорным» светом, отражались в стекле прямо за моим собственным отражением.
Вдруг я услышала тихий вздох. Потом почувствовала, как мимо меня проползает, будто крадется, холодный воздух, словно справа налево кто-то впустил сквозняк. Он (сквозняк) шевельнул прядь волос на макушке, «дотронулся» до лопаток, колыхнул подол моей длинной юбки, и сзади себя в оконном отражении я увидела на фоне бледно-серой стены проплывающее мимо белесое облако. Облако не на улице, не за окном, а там, в тускло освещенном коридоре, прямо за моей спиной. То ли вздох, то ли короткий стон прошелестел над самым ухом. Я на секунду оцепенела и стала медленно поворачиваться назад. Коридор был пуст.
Я только сделала шаг, чтобы рвануть в палату, как дверь с шумом распахнулась, и на пороге, держась обеими руками за дверной косяк, появилась Ира.
Папа. Он всегда был моим любимым. Мать обожала сыночка, моего старшего брата Сергея, и я уже давно свыклась с тем, что занимала в ее сердце самое последнее место, после всех. Когда Серега внезапно умер, мать затопила свое сердце горем и скорбью, но так и не освободила хоть крохотный кусочек, чтобы впустить туда меня. Я не обижалась: у меня всегда был мой папа.
Последние месяцы меня преследовали неудачи повсюду, и только с отцом я могла об этом поговорить. Февраль выдался сумасшедшим. Я лишилась работы. Уже две недели новая фирма изучала мое резюме и не спешила с ответом. В довершение ко всему, я окончательно поругалась с мужем и пришла к отцу за советом: решила разводиться, сил нет терпеть, а жить ради ребенка — бессмысленно. Конечно, он сказал: «Забирай Дашку и приходи!». Я рыдала у него на коленях, как маленькая девочка, сообщая все новые и новые подробности несчастной семейной жизни. Мое сердце разрывалось от боли, а он сидел и впитывал эту мою боль, перенимал всю ее на себя. Какая я была эгоистичная! Почему не подумала, что отец просто не выдержит! Отец еле пережил ночь, а утром «скорая» увезла его со страшным диагнозом: инсульт.
Я сидела около кровати, гладила его по руке и тарахтела без остановки: про Дашку, ее школу, про погоду, про его выздоровление. Я знала, что он меня слышит, хотя он лежал полностью недвижим, с открытыми глазами и лицом, не выражающим ни-че-го! Я научилась его брить, обтирать мокрой салфеткой, менять памперсы. Он стеснялся меня сначала (я это видела по тому, как он будто бы пытался отвести глаза во время процедуры), но потом привык.
В палате с инсультом лежало четверо. Я скорешилась с Иришкой, тоже ухаживающей за своим отцом. Нас объединило общее горе. Мы иногда болтали шепотом, когда наши, как нам казалось, засыпали; частенько были «на подхвате»: обменялись номерами мобильных и, пока одна бегала домой принять душ или в магазин за несчастной плюшкой и пакетом сока, другая прислушивалась к «чужому отцу» на случай изменений в одну или другую строну, чтобы непременно позвонить. Вот так мы с ней жили в палате для тяжелобольных, ночуя рядом с больными на стульях.
В ту ночь Иришкиному отцу стало хуже. Врачи пожимали плечами; как всегда, ничего обнадеживающего. Я смотрела на Иру, клюющую носом на неудобном стуле, и мне становилось все невыносимее. Захотелось выйти из душной палаты и чуть-чуть проветрить мозги, взбодрится, чтобы не рухнуть на пол, не свернуться клубочком и не уснуть тут же, на голом линолеуме. Я тряхнула подругу за плечо и прошептала в ухо: «Я на пять минут, покурю внизу». Ирка протерла красные глаза и мотнула головой.
Я выскочила из палаты и помчалась по лестнице. Я устала, чертовски устала, и прежде всего — от неопределенности и щемящего чувства безысходности. И еще от громадного чувства вины! Собственной вины за то, что папа лежит, как растение, и все — из-за меня! Надо встряхнуться, чтобы отец не видел ни слез, ни тоски в глазах и не услышал предательски дрожащего голоса завтра утром. А сейчас — всего 03:00 ночи, есть время придти в себя.
Надышавшись воздухом вперемешку с никотином, я поднялась на этаж, плотно прикрыла стеклянную дверь и встала в коридоре, левее «своей» палаты на пару оконных проемов, облокотилась ладоням на подоконник и тупо уставилась в ночь. Темень какая! В душе и моей судьбе точно так же — сплошные потемки!
Я впала в прострацию. За окном не было ни огонька, только серые стены, освещенные мягким «коридорным» светом, отражались в стекле прямо за моим собственным отражением.
Вдруг я услышала тихий вздох. Потом почувствовала, как мимо меня проползает, будто крадется, холодный воздух, словно справа налево кто-то впустил сквозняк. Он (сквозняк) шевельнул прядь волос на макушке, «дотронулся» до лопаток, колыхнул подол моей длинной юбки, и сзади себя в оконном отражении я увидела на фоне бледно-серой стены проплывающее мимо белесое облако. Облако не на улице, не за окном, а там, в тускло освещенном коридоре, прямо за моей спиной. То ли вздох, то ли короткий стон прошелестел над самым ухом. Я на секунду оцепенела и стала медленно поворачиваться назад. Коридор был пуст.
Я только сделала шаг, чтобы рвануть в палату, как дверь с шумом распахнулась, и на пороге, держась обеими руками за дверной косяк, появилась Ира.
Страница 1 из 2
