Наверное, так заведено, что любая история начинается с дороги — как видно, и моя не станет исключением. Если уж быть до конца честным, я не очень-то любил покидать родной дом и лишь пару раз пересекал границы нашего небольшого королевства. Да и стоило ли оставлять за плечами знакомые места, если за пределами, одинокого путника не ждало ничего хорошего.
98 мин, 49 сек 13610
Рука душеприказчика перестала дрожать, и ладонь крепко обхватила рукоять стилета. Лезвие медленно взмыло вверх, и описав круг, уткнулось в меня.
— Ему решать, Малом. Ни ты, ни я более не властны. Здесь присутствует тот, кто может произнести решающее слово.
Казалось, только сейчас мертвец обратил на меня внимание, и, вглядевшись в мое лицо, темными пронизывающими, словно лезвие глазницами, вздрогнул. Воспользовавшись замешательством Малома, душеприказчик быстро заговорил слова проклятия:
— Я возвращаю то, что взял… Я, прошу вас, меня простить за то, чего не совершал… Я отдаю вам ваши грехи, а мне верните свою смерть. Не по моей воле вы оказались здесь… И не по своей… Злу воздаться зло, а добру — добро!
Показалось, что мертвец даже не услышал этих слов. В одну секунду ему повиновались тысячи статуй.
— Ама-рсен! Лю-да-вин-сен! — на одном дыхании прорычал Малом.
Чудовище осклабилось и, взмахнув крыльями, в один миг очутилось возле душеприказчика. Лезвие в руке Проклятого атаковало гигантского противника. Чудовище взвыло, видимо от обиды за едва непропущенный удар.
Я видел как Ша отчаянно пискнув кинулся в бой и столкнувшись с жестоким порождением зла отлетел в мрачную пустоту собора.
Еще одна атака Проклятого пропала втуне, а взамен, огромные изогнутые когти чудовища, распороли ему ключицу. Кровь окропила плечо душеприказчика, и одновременно, я почувствовал страшную боль. Мое плечо украсила темно-красная полоса. Душеприказчик взвыл, а я, в свою очередь, сдерживая боль, закусил губу и жалобно застонал.
— Так вот в чем дело! — ликовал Малом. — Ты привел в мой Ад самого себя…
При этих словах меня словно окотило ледяной водой. Мой взгляд встретился с измученными глазами проклятого — моими собственными глазами.
Новая атака застала душеприказчика врасплох и меня окатила новая обжигающая волна страдания. Голова закружилась, и я почувствовал, как к горлу подступил удушающий ком.
Еще один выпад, и новая рана украсила наши с душеприказчиком тела.
Я обхватил голову руками и, уткнулся в пол; меня сжигало изнутри невидимое пламя, будто я уже горел в аду. Сквозь кровавую пелену я увидел изуродованное лицо проклятого. Мое собственное лицо.
— Лист, — прошептал он одними губами. Я лишь кивнул в ответ.
Рука потянулась к суме, и, нащупала карандаш и бумагу. Закрыв глаза, я принялся осторожно выводить невидимые каракули. Для того чтобы увидеть свой собственный рисунок мне не нужны были глаза, я и без них прекрасно видел все что творилось вокруг. Только мир, который окружал меня сейчас, был совсем другим: серые графитные стены, закрашенные безликие фигуры, застывшее в полете чудовище и захлебывавшийся кровью душеприказчик. Картина оживала под медленным движением моего бесцветного пера. И я ликовал, чувствуя отчаянье и бессмысленные потуги жестокого Хранителя душ. Его лицо менялось. Быстро и безвозвратно. Так хотел того я. Я и никто иной. Только мне было сейчас под силу спасти души всех тех, кто находился в этом зале. А заодно и свою собственную.
В голове родился новый мир: мы стояли посреди зала, всего несколько людей в длинных церемониальных белых балахонах, а за стенами собора уже пылали жадные языки огня. Мы сумбурно, сбиваясь и испуганно повторяя одни и те же фразы несколько раз подряд, тараторили плохо заученную молитву. Своего рода заклинание — именно оно чудесным образом вселяло в нас наивную надежду на благополучный исход. И когда смерть охватила нас, подмяв под себя и раздавив, будто беспомощных козявок — мы продолжали верить. Мы верили, что сможем выстоять и даже в том, потустороннем и пугающем нас мире, найдем единственно верный путь. И тысячи обездоленных и обреченных на вечное страдание душ верили вместе с нами. Мы дали обет, стали вечными душеприказчиками…
Карандаш слишком сильно надавил на бумагу и грифель треснул. Там, где на листе, ровным строем возвышались барельефы человеческих фигур, появились крупные капли. Дождь, проникнув сквозь хлипкую кровлю, окропил нас своим великодушием.
Я ощутил внезапное облегчение, словно небывалый груз ответственности упал с моих плеч. И с плеч проклятого тоже. Я видел уже не прошлое, а настоящее. Сотни фигур плакали, источая холодные слезы отчаянья, а вместе с ними плакал и я. Каждый из них наконец-то стал свободным. У зла больше не было над ними власти. Я упал на спину и, разглядывая окровавленную руку, разжал кулак. Карандаш беспомощно упал на холодный пол, и я зашелся в невероятном хохоте.
Не в силах справиться с эмоциями я продолжал смеяться, отчаянно, даже безумно. Рядом со мной, украшенный капельками крови, лежал рисунок: отдающий холодом мраморный зал, залитый слезами немых статуй. А в самом центре — бездыханное тело душеприказчика, исполнившего свое страшное заклятие сполна.
Хранитель душ — исчез. Также внезапно, как и тогда, когда он только появился в этом бедном городишке. Я стер его собственной рукой. Пускай — не навсегда. Но здесь и сейчас, зло больше не имело силы диктовать свои условия.
— Ему решать, Малом. Ни ты, ни я более не властны. Здесь присутствует тот, кто может произнести решающее слово.
Казалось, только сейчас мертвец обратил на меня внимание, и, вглядевшись в мое лицо, темными пронизывающими, словно лезвие глазницами, вздрогнул. Воспользовавшись замешательством Малома, душеприказчик быстро заговорил слова проклятия:
— Я возвращаю то, что взял… Я, прошу вас, меня простить за то, чего не совершал… Я отдаю вам ваши грехи, а мне верните свою смерть. Не по моей воле вы оказались здесь… И не по своей… Злу воздаться зло, а добру — добро!
Показалось, что мертвец даже не услышал этих слов. В одну секунду ему повиновались тысячи статуй.
— Ама-рсен! Лю-да-вин-сен! — на одном дыхании прорычал Малом.
Чудовище осклабилось и, взмахнув крыльями, в один миг очутилось возле душеприказчика. Лезвие в руке Проклятого атаковало гигантского противника. Чудовище взвыло, видимо от обиды за едва непропущенный удар.
Я видел как Ша отчаянно пискнув кинулся в бой и столкнувшись с жестоким порождением зла отлетел в мрачную пустоту собора.
Еще одна атака Проклятого пропала втуне, а взамен, огромные изогнутые когти чудовища, распороли ему ключицу. Кровь окропила плечо душеприказчика, и одновременно, я почувствовал страшную боль. Мое плечо украсила темно-красная полоса. Душеприказчик взвыл, а я, в свою очередь, сдерживая боль, закусил губу и жалобно застонал.
— Так вот в чем дело! — ликовал Малом. — Ты привел в мой Ад самого себя…
При этих словах меня словно окотило ледяной водой. Мой взгляд встретился с измученными глазами проклятого — моими собственными глазами.
Новая атака застала душеприказчика врасплох и меня окатила новая обжигающая волна страдания. Голова закружилась, и я почувствовал, как к горлу подступил удушающий ком.
Еще один выпад, и новая рана украсила наши с душеприказчиком тела.
Я обхватил голову руками и, уткнулся в пол; меня сжигало изнутри невидимое пламя, будто я уже горел в аду. Сквозь кровавую пелену я увидел изуродованное лицо проклятого. Мое собственное лицо.
— Лист, — прошептал он одними губами. Я лишь кивнул в ответ.
Рука потянулась к суме, и, нащупала карандаш и бумагу. Закрыв глаза, я принялся осторожно выводить невидимые каракули. Для того чтобы увидеть свой собственный рисунок мне не нужны были глаза, я и без них прекрасно видел все что творилось вокруг. Только мир, который окружал меня сейчас, был совсем другим: серые графитные стены, закрашенные безликие фигуры, застывшее в полете чудовище и захлебывавшийся кровью душеприказчик. Картина оживала под медленным движением моего бесцветного пера. И я ликовал, чувствуя отчаянье и бессмысленные потуги жестокого Хранителя душ. Его лицо менялось. Быстро и безвозвратно. Так хотел того я. Я и никто иной. Только мне было сейчас под силу спасти души всех тех, кто находился в этом зале. А заодно и свою собственную.
В голове родился новый мир: мы стояли посреди зала, всего несколько людей в длинных церемониальных белых балахонах, а за стенами собора уже пылали жадные языки огня. Мы сумбурно, сбиваясь и испуганно повторяя одни и те же фразы несколько раз подряд, тараторили плохо заученную молитву. Своего рода заклинание — именно оно чудесным образом вселяло в нас наивную надежду на благополучный исход. И когда смерть охватила нас, подмяв под себя и раздавив, будто беспомощных козявок — мы продолжали верить. Мы верили, что сможем выстоять и даже в том, потустороннем и пугающем нас мире, найдем единственно верный путь. И тысячи обездоленных и обреченных на вечное страдание душ верили вместе с нами. Мы дали обет, стали вечными душеприказчиками…
Карандаш слишком сильно надавил на бумагу и грифель треснул. Там, где на листе, ровным строем возвышались барельефы человеческих фигур, появились крупные капли. Дождь, проникнув сквозь хлипкую кровлю, окропил нас своим великодушием.
Я ощутил внезапное облегчение, словно небывалый груз ответственности упал с моих плеч. И с плеч проклятого тоже. Я видел уже не прошлое, а настоящее. Сотни фигур плакали, источая холодные слезы отчаянья, а вместе с ними плакал и я. Каждый из них наконец-то стал свободным. У зла больше не было над ними власти. Я упал на спину и, разглядывая окровавленную руку, разжал кулак. Карандаш беспомощно упал на холодный пол, и я зашелся в невероятном хохоте.
Не в силах справиться с эмоциями я продолжал смеяться, отчаянно, даже безумно. Рядом со мной, украшенный капельками крови, лежал рисунок: отдающий холодом мраморный зал, залитый слезами немых статуй. А в самом центре — бездыханное тело душеприказчика, исполнившего свое страшное заклятие сполна.
Хранитель душ — исчез. Также внезапно, как и тогда, когда он только появился в этом бедном городишке. Я стер его собственной рукой. Пускай — не навсегда. Но здесь и сейчас, зло больше не имело силы диктовать свои условия.
Страница 27 из 28
