Две золотые полоски

— Я так хочу тебя, — шепчет он и сам трётся о бедро Лоренса.

Он красив, как не могут быть красивы люди — он как прямой взгляд на солнце, его невозможно увидеть вблизи целиком, только отдельно: чёрные густые ресницы, выражение глаз, для которого нет никаких слов, разомкнутые сухие от жара губы, игривая родинка на щеке, снова глаза — с неприкрытым, хищным желанием. В Грейвзе столько желания, что непонятно, как он носит его в себе, где оно помещается и может ли его принять один человек. Страсти в нём больше, чем нежности, но это неважно. Когда Лоренс закрывает глаза — ему кажется, что он падает спиной вниз.

Грейвз вытряхивает его из рубашки. Что-то трещит — то ли рукав, то ли старая простыня, то ли тонкая хлопковая майка, которую Грейвз стягивает с себя через голову, безнадёжно взлохматив волосы. Безумие концентрируется в воздухе, оседает на кожу солёным потом, который Грейвз слизывает с его груди широким движением — и они оба вздрагивают, потому что в коридоре с размаху хлопает дверь и слышны голоса.

— Соседи, — шепчет Лоренс, облизывая вспухшие губы.

Грейвз ухмыляется как-то очень самодовольно, подхватывает палочку с пола, перекатывается на спину рядом с Лоренсом и накладывает на стены чары тишины. Лоренс не дурак и догадывается, зачем это нужно, но на всякий случай предлагает:

— Я могу… потише.

— Только посмей, — Грейвз втыкает палочку ему под подбородок, заставляя задрать голову, но глаза у него смеются. — Потише он сможет… Не сможешь, — обещает Грейвз, и глаза у него снова темнеют, зрачок расплывается в радужке.

— Спорим, — вдруг говорит Лоренс и улыбается. — Не заставишь.

Грейвз фыркает, но палочку не убирает:

— Ты не знаешь, с кем споришь. Я на десять лет опытнее тебя, это нечестно.

— Сразу сдаёшься?

Палочка Грейвза летит на пол, он наваливается сверху и нависает над лицом на прямых руках:

— На что спорим?

— Поцелуешь меня при всех, — говорит Лоренс.

— Отсосёшь мне в моём кабинете, — соглашается Грейвз и падает на него.

Они всё ещё друзья, и это кажется нестерпимо важным. Грейвз входит в него, как в девушку, это странно, болезненно, к этому трудно привыкнуть, целоваться было гораздо приятнее, но почему-то это кажется невероятно желанным.

— Расслабься… расслабься же, — шепчет Грейвз, замерев на нём и внутри него.

— Ты мне тут не начальник, — сдавленно шепчет в ответ Лоренс. — Не приказывай.

Грейвз толкается бёдрами вперёд, вырывая короткий стон:

— Для тебя же стараюсь. Я не хочу, чтоб ты просто… терпел.

— Какой ты болтливый, — шепчет Лоренс, закрывая ему рот ладонью. — Тебя можно чем-то заткнуть?

Грейвз кусает его за пальцы и больше не разговаривает. Он стонет, и Лоренс начинает, кусая губы, стонать вместе с ним. Жар вплавляет их друг в друга, Грейвз движется короткими толчками, немыслимо глубоко внутри, раскаляется, как уголь в топке, дышит неровно и глухо. Он скользит там всё смелее и легче, боль растворяется, остаётся только теснота и желание быть наполненным. Быть наполненным им. Его страстью. Его стонами. Его жадностью. Это становится вдруг так хорошо, что Лоренс стонет в полный голос.

— Да, — требует Грейвз, — ещё, Марш…

— Меня зовут Лоренс… — шепчет тот, и Грейвз вздрагивает, судорожно втягивает воздух и короткими тяжёлыми ударами вбивает его в скрипучий матрас, так что железная спинка кровати со звонким грохотом врезается в стену.

— Проиграл, — шепчет Лоренс, когда Грейвз, тяжело дыша, ложится ему на грудь. Он смотрит в потолок и негромко смеётся от счастья. Спор — развлечение для сильных духом, правила спора — дело чести. А значит, завтра Грейвз поцелует его при всех — и можно только представить, какие там будут лица. Какие там будут глаза. Особенно у Изабеллы и Фредерики. И у всех остальных, кто смотрел на него с жалостью и скрытой неприязнью.

Это я с ним сплю, а не вы. Я.

— Не торопись с выводами, — ухмыляется Грейвз, отстраняется, позволяя выскользнуть мягкому члену, и тянет руку вниз. И ласкает пальцами. Там.

Пальцами намного приятнее — они нежные, они тоньше, Грейвз гладит его изнутри, нажимает, трёт, надавливает на промежность большим пальцем, и Лоренсу вдруг становится нечем дышать. Грейвз сползает вниз, мимо рёбер, проходится поцелуями по животу, оставляет на бёдрах укусы — а пальцы гладят и двигаются внутри, так мягко и ласково, так сладко и остро, что возбуждение стискивает грудь, и там внутри оно дрожит, плачет и рвётся через горло криком. Лоренс кончает так, что срывает голос, от неожиданной нежности, от сильных толчков внутри, от укусов на бёдрах и собственного имени, названного хриплым шёпотом.

— Я же говорил — не спорь, — довольно ухмыляется Грейвз, подтягиваясь повыше. Лоренс закрывает глаза и сглатывает сухой комок в горле — он слишком ошеломлён, чтобы отвечать.

— Но я тебя всё равно поцелую, — говорит Грейвз. — При всех.

— Ты же выиграл, — сипло шепчет Лоренс.

— Ты был громким, — Грейвз всё ещё ухмыляется, — так что да. Зато ты заставил меня кончить первым. А это, знаешь, редко кому удаётся.